Младший сын
Шрифт:
— Хочу?
— Зачем ты пришел ко мне?
— Я пришел? Я услышал вопли твоей козы да ругань того невежи!
Она засмеялась, от этого ветхая плоть ее, облаченная в ветхое же тряпье, затряслась, напоминая о dance macabre:
— Так значит, коза виновата! Он-то невежа, а ты, сразу видать, учен! И при том не знаешь, что это за место, голубчик?
— Я, мать, не здешний.
— Здешний или не здешний, девять камней всегда возьмут свое.
Я оглянулся. Здесь окрест не было ничего живого. Ветер разорвал туман в клочья, мы стояли у подножия невысокого холма, вершина которого, голая, как лысина старика, была увенчана низкой
— Ты здесь одна живешь?
— Одна. Но мне есть с кем поговорить тут, на камнях. И они разговаривают со мной.
Случай понятный. И запустение вокруг говорило о том же:
— Мать, ты не в себе. Есть ли кто из родных, чтобы присмотрел за тобой? Если же нет, приходи в замок, кусок хлеба и кружка горячего эля неимущему найдутся всегда.
— Я одна много лет, трижды и трижды дольше, чем продлится твоя жизнь, молодой лорд. В Хермитейдж! — она засмеялась. — В Хермитейдж за гостеприимством Сулисов и Дугласов? За мной, было время, ходил один из лордов, да то не принесло счастья ни ему, ни мне. Здесь он и умер, еще прежде, чем взял его король Роберт. Я помню, как потом бедный Алекс грыз в Хермитейдже себе пальцы от голода, а дружок его Уильям, тогдашний хозяин, передавал ему иногда хлеб из золы и пепла, чтоб подольше мучался… только я одна и осталась, кто помнит это! А теперь завелся новый лорд, молодой, который зовет меня в Хермитейдж на кружку горячего эля! Ты добрый мальчик, но стены падут, если я войду.
От ее тихого квохтания — вместо смеха — пробирала дрожь. Или от сырого ветра. Она явно была помешанной, не иначе. Я видал таких в лазарете у францисканцев. Тихих отец Джейми оставлял при обители и просто кормил, поручая посильную работу. Буйных приходилось связывать, окроплять святой водой и отчитывать. Пред духовной силою отца Джейми их бесы обычно смирялись. Но то были мужчины. Любопытно, что бы настоятель велел мне теперь? Тут-то явно второй случай. Я ее не боялся, но и помочь ничем не мог, помощь она отвергла. Пока я думал, старуха вновь окинула меня взглядом. Сбивало с толку, что речь ее была абсолютно здорова, ни в чем не поражена безумием, кроме смысла:
— Но ты, счастье твое, не Сулис и не Дуглас. Ты всего лишь Хепберн, хотя и вы — псы бешеной, лютой крови. Что дашь ты, чтоб твоя собственная кровь не сгнила?
— Моя кровь? — я ничего не понимал.
Она пояснила:
— Твой брат умирает сейчас в Караульне, верно? И умрет, если ты не поднимешь руки. Покажи мне свою правую.
Отец Лев, надзирающий за лазаретом, говорил, что душевнобольным перечить — дурное дело, бессмысленное. А старуха заморочила меня болтовней, я не успел отступить, как схватила и за руку — и тут же отпустила:
— Да что же ты не сказал-то, молодой лорд?
— Что я должен был сказать тебе? Прочь с дороги. Коли не хочешь моей помощи — не стой на пути.
Взял галлоуэя под узцы и пошел.
Но тут в спину мне раздалось то, отчего я остановился:
— Так и сказал бы, что окрещен убийцей… Неблагословенная рука, выкупи у холмов жизнь своего брата.
Моя лошадка всхрапнула, вырвала повод и вдруг понеслась вперед. Я обернулся.
Вытащил из-за ворота подаренный матерью крест, но ведьма и не подумала рассыпаться прахом, как подобало. Она
— Креститься? Неблагословенной рукой?
И опять заквохтала. Пристальный взгляд молчащей козы из окна хибарки не отрывался от меня. Я с трудом стряхнул с себя морок места:
— Я не верю в холмы.
— Главное, что холмы верят в тебя. Убери свой крест, я не боюсь его, Господь — Он един для всех, и для меня тоже. Хочешь ли ты, чтобы брат твой жил?
Больше всего сейчас я хотел от нее отвязаться, меня начала тяготить эта встреча. Как христианин, я не желал ей зла, однако как Хепберн… ведь вопрос ее пришелся в больное место. Мой брат Патрик во свою жизнь ни разу не сделал мне ничего доброго, разве что случайно. Хотел ли я, чтобы он жил — при том, что и далее не мог ждать от него добра? От ответа не зависело ровным счетом ничего, но отчего-то ответил я так, словно все тут было правдой:
— Хотел бы.
И Бог с ним, если жизнь Патрика пройдет в блуде и пакости, но я бы ни за что не приложил руку к тому, чтоб она оборвалась. Так мне тогда казалось.
— Хотел бы? Смелый мальчик. Так дай две жизни холмам.
— Что?!
Я не верил в духов, фейри, привидений, не имел откровений, вещих снов, не доверял предсказаниям — мне чуждо подобное дьвольское смущение ума. И непереходимую границу чувствовал хорошо.
— Две жизни, — горячо зашептала она, приближаясь, жестикулируя. — Дай две жизни! Ты никогда не узнаешь, как это произойдет, просто скажи «согласен»! Нужно две жизни, мужчины и женщины, и тогда холмы насытятся, а твой брат доживет до глубокой старости!
— Господь с тобою, женщина, ты безумна. Дай мне пройти!
Но она вцепилась в рукав дублета, как гончая в горло кабану:
— Ты же хочешь! Скажи «согласен»! Только одно слово — и смерть отпустит твоего брата! Ты сказал уже половину просьбы — скажи вторую!
— Я ничего не просил! Дай пройти, или…
Мне не хотелось бить ее, но пришлось бы, однако она отпустила рукав — и занесенная моя рука вышла в жест благословения прежде, чем я понял это сам. Но перекрестить ее, как перекрестить себя, не привело ровно ни к чему. Глаза, похожие по цвету на торфяную воду, вперились в меня чуть ли не с жалостью. На миг пронзило ощущение, что на меня смотрит воплощенная древность:
— Так тебе не сказали? Даже мать не сказала тебе? А она-то знает. Ты умеешь только убивать. Все, к чему ты прикоснешься неблагословенной рукой, прикоснешься с любовью, рассеется в прах. Твой крест не снаружи — внутри тебя… Скажи, ты согласен? Ну, что тебе стоит?
Отец Лев говорил не противоречить помешанным, это усугубляет болезнь. Лучше бы что иное пришло мне на память в тот миг.
— Согласен — с твоим безумством. Так дай же пройти…
Она все еще загораживала тропу, но тут отступила, только бросила мне, стремительно уходящему, вслед:
— Так помни! Ты обещал две жизни!
Думать надо было только о том, чтоб верно прочесть следы сбежавшей лошадки. Но отойдя уже довольно прилично, я не выдержал, обернулся. Никого не было у подножия холма, видать, убрались внутрь — и коза, и ее хозяйка. Помотал, потряс головой, перекрестился. Обычная безумная, что возьмешь.
Галлоуэй сыскался, едва лишь я вышел из леса. А Симс-то племяннику начистил рыло вдохновенно, потому что «отпускать милорда Джона ездить одного было не след».