Младший сын

Якимова Илона

67

Шотландия, Лиддесдейл, Хермитейдж, апрель 1514

— Ты что, угодил к Глендиннингу в навозную яму? — первое, что спросил Уильям. — От тебя разит, как от кучи отбросов.

От меня разило блевотой, чужой и своей кровью, но хуже всего, что единственный теплый дублет испорчен непоправимо — это ранней-то весной. Нечего и думать зашить его так, чтоб я не выглядел пугалом. Хотя кого здесь смутит пугало?

— Ладно, горячей воды прикажу подать.

И это… Патрик хочет тебя видеть.

— Хорошо. Но сперва мыться и есть — вместо обеда нам подали резню.

С нами были десяток коней, собранных там, у засады. Теперь и на наших выгонах наследит лохвудский крест в подкове. И у половины галлоуэев на шкуре в самом деле стояло лохвудское клеймо. Франц внимательнейше выслушал историю в засаде в камнях, покуда я отмывался в бадье, осмотрел меня зорко, подал сорочку, гревшуюся на решетке камина, перекрестил. Ему одному я рассказал обо всем, как было — обо всем, кроме старухи. Ее-то не было.

Змеиная нора винтовой лестницы в башню Дугласов вела туда, к окну Хепбернов, куда ни один из нас не поднимается до сих пор. Патрик вон застрял на полдороге, так же, как сейчас застрял меж землей и небом. Я подождал, покуда оттуда спустится Скорняк — мрачный, он отводил глаза. Стало быть, на все воля Божья? Патрик очевидно был плох — плох настолько, что велел звать меня сразу с дороги, как был, опасаясь не успеть. Мой нынешний старший братец наконец-то изрядно хлебнул страха, ранее ему несвойственного — страха растворения, небытия, стоящего у порога спальни, у полога постели.

Одного отпевал, второго исповедую. И как бы вновь отпевать не пришлось. Сколь бы ни хотелось мне верить в то, что Патрик выкарабкается, по лицу его сейчас о том не скажешь. Я видал такие лица в лазарете монастыря — сухие, жаркие, с яркими ввалившимися глазами, с корками на запекшихся губах. Таких причащали обычно. Благодаря отцу Брайану, у меня было все необходимое.

Об этом я думал, стоя уже в облачении, в сутане, возле полога постели, за которым сгорал мой брат — и все никак не собрался сгореть дотла. Что-то держало его среди живых. Безотчетно я протянул руку, как делал сотни раз в монастырском лазарете, коснуться лба больного — и тут же он открыл глаза, зыркнул на меня и озлился:

— Убери свои сурочьи лапки, Джонни! Рано мне глаза закрывать!

Ах, вот как! Смерть не переменит бешеного кобеля Патрика Хепберна. Но нутром я знал и другое — он боится, смертельно боится той, чей призрак увидал за моим плечом, сестры моей смерти. Он заворочался на постели в припадке лихорадочного беспокойства, обычно случающегося с отходящими, равняющего их на миг в оживлении с выздоравливающими. Но молчал, так и молчал — слова не шли. Он явно не знал, с чего начать. Не так давно ведь он исповедовался отцу Брайану, зачем же ему нужен я? Было что-то еще, что он не хотел тянуть за собой в чистилище?

— Чего ты хочешь? Причастия?

— Не знаю, — буркнул он. — Тебе видней, что я должен хотеть. Я-то первый раз помираю.

Братская исповедь у Хепбернов — отдельный

жанр. Но тогда нам пришлось изобретать его впервые.

— Ты что-то хотел мне сказать?

— Да… Нет! Не тебе, а… Вот же черт!

— Превосходное начало исповеди, брат мой — поминать нечистого.

— Да пошел ты!..

Как же его корежило, болезного, любо-дорого посмотреть. Но если не нажать, он тут будет до Пасхи шипеть и плеваться ядом, пока от него и не сдохнет — лишь бы не передать своей тайны в мои руки, мне, презираемому им за слабость, ничтожность. И я зевнул:

— Патрик, говори дело. Мычание сие мне терпеть недосуг, я почти сутки не сходил с седла и ночь не спал. Ежели тебе нечего поверить Богу через меня, так я пойду прилягу.

Помолчал, подышал, потом вдруг похлопал рукой по покрывалу постели, приглашая сесть. Понизил голос до сипа:

— Я сделал кое-что, в чем раскаиваюсь…

Только одно-единственное? Но, учитывая, что вроде как исповедовал братца, я сдержался.

— Я хотел найти мальчишку…

— Какого еще мальчишку?

— Ну, нашего племянника, сына Адама.

Он замолчал. Похоже, ему все же претило говорить это вслух, поэтому я спросил:

— Зачем?

— Ну… — Патрик никак не мог вытолкнуть из гортани ни слова, потом нашелся. — Присмотреть за ним, конечно же. Какое воспитание парень получит у церковников?

Я, не стесняясь уже, погано хрюкнул у постели больного:

— Да уж получше, чем под твоим руководством. Воспитатель нашелся…

— А что такого? — взъелся он было, потом утих. — За это, думаю, мне и прилетело. Господь покарал. Арбалетным, мать его, болтом, сука.

Так. Это отличные новости. Мастер Хейлс крайне суеверен. Эту черту его следовало сейчас почесать, дабы обезопасить жизнь племянника.

— Дражайший брат мой, вообще-то такими словами с Господом не говорят… во избежание худшего.

— Куда уж хуже-то, весь бок отгнил. Хотя тебе видней, как говорят с Господом, тут не спорю.

— Скорее всего, ты прав. Злоумышление на жизнь ребенка, на сына своего брата — тяжкий грех. Но есть способ искупить вину.

— Какой?

— Простейший. Сделать то, что и положено тебе по природе. Защитить. Уберечь. От самого себя и от прочих, желающих полакомиться. Мы с этим справимся. Ты, я и Уилл… а сейчас просто не думай о мальчике. Лет двадцать у тебя есть на полную власть в этих землях. Сейчас здесь и нет иного хозяина, кроме тебя. А когда подрастет наш граф… уж мы постараемся, чтоб он подрос, тебя не подвинув.

Мне всегда удавалось убедительно врать. Всегда. Но в итоге я оказался не так уж далек от истины.

— Кроме того… если будешь паинькой, мать не откажет в том, что принадлежало бы тебе, кабы не ссора с Адамом.

Он смотрел на меня, не мигая, и я дослал стрелу:

— Земли и башня Болтона. Кто знает, как сложится твоя жизнь, но Болтон у тебя будет.

— Я, — сказал он, — могу взять их и так. Я заказывал сосунку печать, я в опекунском совете…

Теперь уже, не мигая, смотрел на него я: