Митюкова и Сидоров
Шрифт:
Через неделю молчания кот Сидоров получил внезапное письмо от Муры. Дворник Сидоров в это время выставил в Интернет новую подборку своих творений и то и дело залазил в сеть узнать, вызвали ли они всеобщий восторг, а поскольку такого восторга они не вызвали, то и узнавать это приходилось снова и снова. А Сидоров (кот) сидел у чела дворника на коленях и делал вид, что трется мордой об угол клавиатуры, а на самом деле читал свою электронную почту — читательские мнения его, конечно же, совершенно не интересовали, потому что кошки никогда не интересуются пустяками. В этот миг на частотах, недоступных человеческому слуху, прозвучало «динь-динь», означающее
Знаешь, Сидоров, ничего у нас не получится. Во-первых, любые длительные отношения будут нарушать дорогое мне одиночество. Даже думать об этом не хочу.
Я была шокирована твоим бытом, если честно. Так нельзя жить. Слабой кошке с ее ранимой душой требуется больший комфорт и устроенность.
И я поняла, что на самом деле ничего для тебя не значу. Тебе лишь бы носить кому-то крыс.
Кошке, особенно домашней, сложно создать и поддерживать какой-то круг знакомых, но в какой круг можешь ввести меня ты?.. В круг всех этих Кошкиных, Нечитайловых и прочих дворницких котов и бомжей?
И т. д., и т. п. Мы не подходим другу другу. Нет, я-то бы тебе подошла. Только я не собираюсь вытягивать тебя из твоей дыры и поселять у себя. И не такая я идиотка, чтобы не сообразить, чей социальный рейтинг поднимется в этом случае.
А про то, что ты меня всю жизнь ждал — красивые слова! Никто меня не ждал! Я нарочно выбираю такой момент и вываливаю, когда никто и не подозревает, что я появлюсь.
Короче — мяу!
Сидоров… Эх, Сидоров… Сидоров! Бывает, Сидоров…
Сидоров опупел. Употребим здесь это емкое, выразительное слово, потому что точней его и не подобрать. «Ошалел», "был потрясен", даже «офонарел» здесь не годится. В последнем случае подразумевается как бы некий электрический разряд, этакое ослепление от очень уж яркой вспышки. Например, когда в глаз кулаком двинут и искры так и летят, то, пожалуй, можно и офонареть. Но в состоянии Сидорова не было ни малейшего намека на просветление, — нет, все его существо в один миг сжалось в какой-то комок, скукожилось, и правда что, этаким пупком, и Василий пребывал в полной беспросветности чувств и мыслей.
— Василий, а ну-ка послушай, что тут про мое стихотворение пишут! — обрадованно заговорил в эту минуту дворник Сидоров. — Василий… да что это с тобой? Как мешок на пол бухнулся…
А обмякший Сидоров, действительно, сполз на пол, как кулек с киселем, и поковылял под кровать. Еще лучше было бы оказаться сейчас в кладовке подвала в полном одиночестве, но не было сил так далеко идти. Перед мысленным взором Сидорова плыли строки отказного письма Митюковой, а его душу обуревали самые горькие, ядовитые и унылые сожаления. Значит, он, выходит, затеял перебраться под крылышко Митюковой в богатую квартирку? Повысить за ее счет свой социальный рейтинг? А они друг другу не подходят, хотя она бы ему подошла? Ну, Митюкова… А он-то, он-то! Котят собирался воспитывать… Бригадный подряд на истребление грызунов брать… Рассиропился — Мурочке в кладовку котлеты из столовой таскать… Ну, Митюкова… Кто стонал-то про свое постылое одиночество? Вот дурак, вот дурак…
В этот миг Сидорову
— Вася, ты чего там стонешь? — послышался голос дворника Сидорова. — Сидел себе, сидел — и вдруг сполз… Поди, отравился на помойке какой-нибудь дрянью?
— Нет, не на помойке… — слабо отвечал ему Сидоров. Он пытался придти в себя. Он отлеживался.
Ушли на это не одни сутки. Легче не становилось. Снова занимался погожий ясный день, но на сердце у Сидорова была мрачная ночь. Он понял, что лучше уж чем-то заняться. Василий вышел во двор и огляделся. С виду мир оставался прекрасным, как раньше, — теми же были стены тех же домов, и обитали там все те же люди и кошки, но небесные сферы уже не исполняли симфоний, а в жизни Сидорова уже не было Митюковой. Казалось, до нее можно по-прежнему добраться через форточку Фельдмана и чердак или подождать, пока откроют железную дверь подъезда, ведь Митюкова жила все там же, подъезд через двор, квартира семнадцать, в двух шагах — но так только казалось. Митюкова была уже воспоминанием, и двух шагов до нее сделать было нельзя. Ум Сидорова понимал это бесповоротно, а глупое сердце — еще нет и продолжало болеть и надеяться. Надо было чем-то отвлечься. Обучать ворон, как Кошкин, Василию не хотелось, и Сидоров поймал мышь и пошел навестить Фельдмана.
— Фельдман, — спросил между прочим Сидоров, — а как ты думаешь, почему нынче у котов и кошек исчезли всякие понятия? Я давно замечаю в кошачестве падение традиций. Представляешь, нынешние кошки взяли моду на дереве с котом не сидеть и по чердаку уже не бегают. И воровать коты стали больше. И на чужую территорию залезть норовят. И вообще отношение к жизни такое, ну, знаешь… мол, нам все трын-трава…
— Цинизм, — понимающе подсказал Фельдман.
— Что?
Фельдман охотно объяснил — он любил делиться своими знаниями:
— Это в Греции очень давно философы жили. Они считали, что для полного счастья челам надо во всем подражать собакам. Спать где придется, ногу задирать у каждого дерева…
— Задней лапой уши чесать, — вслух подумал Василий.
— Вот-вот. А собака по-гречески «кино», вот их и стали звать киниками или циниками. Собачатниками то есть.
— В самую точку, Фельдман! — подхватил Сидоров. — В том-то и горе, что нас, кошек, нынче совсем уже за собак держат, оттого и настала нам жизнь собачья. Барсика знаешь из третьего подъезда? Видал, наверно, из окна — его же по двору, как пуделя, на поводке выгуливают. Я считаю, Фельдман, это откровенный цинизм!
Сидорову даже как-то легче стало. А то он все не мог понять, откуда это такое поведение у нынешних кошек. Крыс в подарок не принимают, письма пишут позорные… А это, оказывается, цинизм. У собак набрались, вот оно что! Ну, тогда все понятно.
Вскоре недалеко от двора Сидоров повстречал Кошкина. Кошкин тащил связку из двух сосисок, а над ним летали Ася и Дуся и вели репортаж. Поскольку они поминали про чудеса ловкости и молниеносную реакцию, а еще оставшуюся с носом злую буфетчицу, происхождение добычи Кошкина указывало на столовую. Обрадованный встрече Кошкин положил сосиски на землю, покосился на Асю и Дусю, наступил на свой приз лапой и принялся разглагольствовать: