Мистер Селфридж

Вудхед Линди

Британская модная элита охотно приняла постулаты Пуаре. Жена премьер-министра Марго Асквит обратилась к нему с просьбой провести специальный показ его коллекции для ее подруг в доме номер 10 по Даунинг-стрит. За гримированием моделей перед показом наблюдала сама Элена Рубинштейн – и даже нарумянила миссис Асквит, питавшую слабость к косметике. К сожалению, репортеры яростно ополчились против этого французского вторжения и подняли такую шумиху, что у палаты общин появились вопросы. Журналисты были единодушны в своем осуждении: «Мистер Асквит не только лишает защиты отечественного производителя, но и упрощает проникновение на рынок иностранных товаров, позволяя проводить демонстрации в резиденции, оплаченной на деньги налогоплательщиков». Жена премьер-министра, в кои-то веки притихшая, впоследствии совершала покупки в модном доме Люсиль, в то время как мсье Пуаре наслаждался

бесплатной рекламой, а универмаги отчаянно копировали его модели.

Единственная тенденция, остававшаяся неизменной, – широкополые шляпы. Они стали еще больше, их украшали гигантские перья и цветы. А вот высокие прически, напротив, пошли на убыль. В «Селфриджес» предлагали богатый ассортимент шиньонов, но новой тенденцией благодаря «машинке для перманентной завивки» стали кудри. «Девчонки предпочитают кудряшки», – гласили рекламные объявления, а потому в парикмахерской универмага, оснащенной самым современным в Лондоне оборудованием, десять стилистов не покладая рук завивали клиенток. Занимались они и окрашиванием – спасибо новым красителям француза Эжена Шуэллера.

Перемены в цветовой гамме коснулись и одежды – теперь палитра не ограничивалась пастельными тонами и «королевским» лиловым. Под влиянием движения фовистов в Париже в моду быстро вошли насыщенные, смелые оттенки.

В июле 1910 года Берта Поттер Палмер устроила для лондонских грандов русский дивертисмент в своем царственном доме Карлтон-Хаус-террас. Гарри и Роуз Селфридж были в числе гостей, любовавшихся выступлением Анны Павловой и ее партнера Михаила Мордкина. На Анне Павловой было платье из алого атласа с аппликациями из золотых листьев – работа Ивана Билибина. Танец в самых разных формах давал толчок мощным модным тенденциям, а танцовщицы, такие как Анна Павлова, Айседора Дункан и скандально известная Мод Аллан, выпустившая иллюстрированное пособие по сексу для женщин, стали иконами стиля. Когда Мод Аллан дебютировала в Дворцовом театре в «Видении Саломеи», поставленном по мотивам не менее скандальной «Саломеи» Оскара Уайльда, она была одета, по словам леди Дианы Мэннерс, в «лоскут шифона». На Мод было множество ниток фальшивого жемчуга, что повлекло за собой безумную моду на бижутерию. Селфридж поспешно открыл огромный отдел бижутерии – к большому возмущению мистера Дикса и мистера Таннера, которые торговали в универмаге подлинными драгоценностями. Но делать было нечего – моду на подделки не остановить.

Однако самое сильное влияние танца на моду, несомненно, произошло благодаря «Русским сезонам» Сергея Дягилева (открыты в Париже в 1909 году). Потрясающие декорации Александра Бенуа и Льва Бакста спровоцировали волну перемен в дизайне интерьеров – яркость господствовала во всем, от краски для стен до занавесок и диванных подушек. Когда в 1911 году Дягилев привез «Русские сезоны» в Лондон, Селфридж посвятил им целую линию витрин.

«Селфриджес» оказался в нужное время в нужном месте. Кажется, в прессе каждый день появлялись сообщения о новом изобретении или смелом решении, но ничто не завораживало публику так, как авиация. За шесть лет, последовавших после того, как Уилбур и Орвилл Райт впервые поднялись в воздух в Китти-Хок в штате Северная Каролина, магия полета прочно завладела публикой. Газеты – в особенности «Дейли мейл» Нортклиффа и «Дейли график» Джорджа Холта Томаса – видели в авиации путь к увеличению тиража: для тех, кто установит или побьет рекорды по полетам, были организованы призовые фонды в несколько тысяч фунтов. Надо сказать, большинство участников конкурса были оппортунистами, занимающимися саморекламой, и их шансы хотя бы оторвать свои аппараты от земли были минимальными. Но это было не важно. Главное – что конкурс увеличивал тираж.

Французы, которые изобрели в XVIII веке воздушный шар, разумеется, тоже мечтали побить авиационные рекорды. К 1907 году в воздух поднялся биплан Вуазена и Делагранжа, а в 1910 году яркая и самобытная баронесса Раймон Деларош стала первой женщиной, получившей лицензию пилота. Но главную сенсацию сотворил француз Луи Блерио, который попал на страницы учебников по истории как первый человек, совершивший полет над водой. Пасмурным днем в конце июля 1909 года он пронесся над Кале на моноплане с трехцилиндровым двигателем и двухлопастным пропеллером и устремился в Англию.

Эпический полет Блерио, который продлился всего сорок три волнующие минуты, был проспонсирован газетой «Дейли мейл», предложившей соблазнительный приз в тысячу фунтов. На побережье Кента смельчака ждали восторженный французский репортер, размахивающий триколором, фотограф и журналист из «Дейли мейл»

и Гарри Гордон Селфридж. Ударили по рукам. Луи – он, очевидно, был рад получить немного наличных – позволил Селфриджу выставлять его аэроплан в универмаге в течение четырех дней. Согласно официальной версии, Селфридж по счастливому случаю оказался поблизости во время автопрогулки по графству Кент. Его сын, однако, рассказывал, что Гарри планировал эту поездку как военное наступление, и в Кент он ехал, подготовив транспорт для перевозки самолета в Лондон. Впрочем, юный Гордон пропустил все самое интересное, свалившись с простудой. Маловероятно, что лорд Нортклифф позволил бы так легко умыкнуть своего пилота-победителя, не говоря уж о самолете, если бы не согласился на это заранее. Учитывая его знакомство с Селфриджем и рекламу для «Дейли мейл», которую ему принесла четырехдневная выставка, он ничего на этом не терял.

Аэроплан Блерио, казавшийся таким хрупким, что один наблюдатель назвал его «пробковой конструкцией, сцепленной ремешками», уехал из Дувра на открытой железнодорожной платформе и прибыл на станцию «Кэннон-стрит» в четыре часа утра. Тогда не существовало достаточно больших фургонов, в котором можно было перевезти самолет, так что в магазин он проследовал на унизительно прозаичной, запряженной лошадьми повозке. В универмаге его установили в срочно расчищенном отделе саквояжей на нижнем этаже, отгородили деревянным барьером и выставили круглосуточную охрану из шести констеблей из резервного полицейского отряда. Проведя несколько часов за телефонными переговорами с Флит-стрит, Селфридж обеспечил к открытию следующим утром сенсационные газетные заголовки. Он заказал рекламные пространства и оформил объявления как новостные заметки.

«Кале – Дувр – «Селфриджес», – гласила статья. – На аэроплан Блерио, вчера пересекший Ла-Манш, можно посмотреть – разумеется, совершенно бесплатно – у нас на первом этаже. Сердечно приглашаем всех полюбоваться этим чудесным аппаратом – символом новой эпохи». Предвидя толпу импульсивных мужчин, он тактично добавил: «Зарезервировано место для дам».

Это было лучшее представление в городе. На самолет Блерио пришли посмотреть сто пятьдесят тысяч человек, включая членов парламента, для которых организовали специальные экскурсии, и даже члены палаты лордов. В тот четверг универмаг не закрывался до полуночи, чтобы все желающие успели посмотреть на аэроплан. Конкуренты называли это «дешевым трюком». Это действительно было трюком – но уж точно не дешевым. Это был высококлассный, остроумный, дорогостоящий, великолепный маркетинговый ход, который разом сделал Гарри Гордона Селфриджа главным импресарио в мире шопинга. С этого момента его бизнес пошел в гору.

Глава 8. Огни в ночи

Танцуй, танцуй, танцуй – пока не рухнешь без чувств.

У. Х. Оден

Чтобы тенденция укрепилась и начала приносить доход, она должна хотя бы на короткое время стать повсеместной. В 1910 году маркетологам и консультантам было где разгуляться. Наука считалась сексуальной. Почти все изобретения или технологические ухищрения, увидевшие свет в конце правления короля Эдуарда, становились толчком к изменению потребительских привычек: аэроплан, автомобиль, телефон, цветная печать, рекламные плакаты, графический дизайн, электричество, фотокамера, зачатки кинематографа и даже шестичасовой паром до Франции. И, конечно, всесильная пресса, которая, продвигая каждую из этих новинок, помогала формировать спрос.

В 1910 году публика танцевала под музыку биг-бэнд, целовалась и пела такие песни, как «Кто ее сейчас целует», а потом покупала восковые цилиндры для фонографа, чтобы слушать музыку дома (к ним часто прилагались пустые цилиндры для записи, и в качестве дополнительного развлечения на них можно было записать голосовое сообщение). Профессиональные музыканты ворчали, что качество звука очень страдает, потому что появляется «жестяное» эхо. Джон Суза, к тому времени руководивший всемирно известным джаз-оркестром, называл такие записи «консервной музыкой» – но это не помешало клиентам «Селфриджес» раскупать их с бешеной скоростью. Однако в то время двигателем розничной торговли было постоянное обновление технологий, и вскоре на смену сложным в обращении цилиндрам пришли спрессованные диски в бумажных конвертах, выпускаемые компанией «Коламбия рекордс»: в 1910 году главным хитом в «Селфриджес» была «Земля славы и надежды» в исполнении Клары Батт.