Минус (сборник)
Шрифт:
«40. Вы часто разочаровываетесь в людях?» Чаще разочаровываются во мне. «Минус».
«41. За последнее время у Вас ухудшилось зрение?» Да. Но я связываю это с моей профессиональной деятельностью. Читаю, пишу, читаю, пишу… «Плюс».
«42. Вы легко можете заплакать?» В последнее время стало казаться, что могу. Когда сидели с «Блокадной книгой», что-то наклевывалось вроде рыданий. Еще недавно был случай: включил радио и наткнулся на песенку, где слова: «Каждому-каждому в лучшее верится, катится-катится голубой вагон», и неожиданно из горла вырвался короткий хрип, а лицо сморщилось. Я скорее стал думать о дочке, о своем детстве, о том, как лягу один в постель, чтоб как следует себя разжалобить, но до слез не дошло… Последний раз я плакал пять лет назад, когда узнал о смерти сестры, но перед тем достаточно много выпил… Не знаю… Честнее ответить отрицательно. «Минус».
«43. Вы заметили, что ваши руки стали неловкими?» Заметил. Но они мягкие, пальцы гибкие. Что я делаю? Держу ручку, мою посуду, перебираю листы бумаги. Вот вроде в основном и вся нагрузка. Впрочем, в вопросе присутствует слово «неловкими». Меткое слово. «Плюс».
Осилил первую страницу. На это ушло чуть ли не полчаса. Если такими темпами продолжать, то и рейс на Берлин пропущу. Надо меньше раздумывать. Ведь Люба и говорила, давая мне тест: «Отвечать
В половине первого я на кухне у Сергея и Любы. Передо мной – бутылка семнадцатиградусной «Изабеллы», которую я умудрился, несмотря на тяжеленные сумки, купить по пути от метро до их дома.
Супруги в комнате собирают чемодан. Иногда Сергей заскакивает на кухню, озабоченно постанывая, делает глоток вина и убегает.
– Ну подумай, как там в нем?! – после эмоциональных фраз шепотом слышится удивленно-негодующее восклицание моего спутника. – Как жених буду какой-то!..
– А в чем ты будешь? – в ответ восклицание Любы. – У вас ведь в театре выступление.
– Вот так и буду. Джинсы новые, свитер тоже.
– Серё-ож!..
Иду на выручку. Они сидят перед старинным кожаным чемоданом с темными пятнами от наклеек, Люба пытается уложить в него Серегин свадебный костюм, светло-серый, блестящий, а муж сопротивляется.
– Вон, – тут же указывает на меня, – сразу видно – настоящий писатель, весь погружен в творчество.
– Ну, Серё-ож!..
– У меня жена несколько лет там прожила, – подаю голос. – Рассказывает, немцы насчет одежды полностью параллельны. Всегда в одинаковом. Действительно, Люб, он как клоун там будет в костюме таком…
– А, как хотите. – Она, обидевшись, уходит на кухню; Серега без промедлений вешает костюм обратно в шкаф.
Мне неловко, что встрял в их семейные дела. Кстати приходит на ум важный вопрос:
– Такси-то заказали?
Сергей смотрит на меня испуганно, потом бежит к Любе:
– Мы, это, такси заказали?
– Я – нет.
– И я! – Он хватает газету «Из рук в руки», листает. Найдя нужную колонку объявлений, бросается на телефон.
– Да не волнуйся, – говорю, – время навалом еще.
– А-алло! – Кажется, эти слова только усиливают его панику. – А-а!.. Это такси? Нам надо машину. На, это, на четыре утра!.. А?.. Разъединилось, что ли?
Из кухни появляется Люба:
– Давай я поговорю. Они твоего крика пугаются.
– Пойдем, Серега, выпьем маненько, остынем, – предлагаю, воспользовавшись моментом.
Садимся за стол. Я наполняю бокальчики.
– Ну, чтоб нормально пока что до аэропорта добраться.
– Да уж хоть бы, – безнадежно соглашается Сергей.
Чокаемся, пьем сладкое, терпковатое вино. Люба что-то негромко объясняет кому-то там в трубке. Сергей задумчиво смотрит на стену перед собой, кажется, он совсем забылся, успокоился; кажется, он уже летит. Но дернулся, вскочил, выбежал.
– Фотоаппарат-то я еще не собрал! – раздается уже из комнаты жалоба-вскрик.
Вместо него появляется Люба.
– Ровно в четыре подъедет синяя «ауди». – Она смотрит в окно. – Объяснила, где остановиться. Увидим, думаю.
– Спасибо… Можно позвонить? С женой попрощаюсь.
– Конечно…
Сергей в одном углу химичит с фотопринадлежностями. Я в другом говорю с Лизой:
– Вот, собрался. В четыре часа такси…
– Что ж, – ее бесцветный голос в ответ, – уверена, всё у тебя там будет отлично.
Я усмехаюсь:
– Почему ты в этом уверена?
– Потому что там любят, когда о России так пишут.
– Да? – усмехаюсь опять, на этот раз злобновато, но выяснять, что она конкретно имеет в виду, не решаюсь, да и понятно. – Ладно тогда… спасибо на добром слове. До встречи.
– Счастливо.
Вот и весь разговор. Лучше бы не звонил.
– Может, покурим? – зову Сергея.
– Да, – он застегивает футляр, – надо перекурить.
Стоим в подъезде у мусоропровода, всасываем и выдыхаем дым. Смотрим на разбавленную желтизной электричества темноту за окном. На пустую проезжую часть Второй Рощинской улицы.
– Видишь как, – говорю даже не Сергею скорее, а самому себе, – неплохое мы занятие выбрали – то в пансионат «Липки» бесплатно, то вот в Берлин… Да, выстраивается жизнь, тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить… У тебя-то с книгой как? Договор подписал?
– Что-то мандраж такой, – отзывается он и говорит о другом, – аж до поноса. Весь день в туалет бегаю.
– А-а, у меня это давно. Нервы.
– Ты шампунь взял?
– У? – Этот вопрос кажется таким нелепым, что с полминуты не нахожу, что и сказать, потом хмыкаю: – Н-нет. Наверно, там будет. На форуме же лежали пакетики.
– Надо взять. Мало ли.
– Возьми, если хочешь… Ты прям как в тайгу…
Покурили, вернулись. Люба приглашает поесть. Да, не мешало бы. Голода не чувствую, но перед дорогой…
Спагетти, миниатюрные сосиски с сыром, приправы.
Разливаю остатки «Изабеллы».
– Желаю вам, парни, там прославиться как следует! – шутливым тоном произносит Люба.
Отвечаю шуткой на шутку:
– Прославиться не обещаем, а вот ославимся наверняка. Да, Серег?
Серега машинально кивает и, чокнувшись, залпом выпивает все из бокальчика. Вскакивает (в который уж раз!) и бежит в комнату. Слышно, как выдвигает ящики письменного стола, что-то ищет.
– Люба, а в походы он так же у тебя собирается? – продолжаю пошучивать.
– Да не-ет! Тогда он знаешь какой – за десять минут рюкзак упакует, оденется и садится здесь покурить, – с удовольствием вспоминает Люба. – Вообще-то я ему не разрешаю в квартире курить, но тут уж… Такой мужичара в сапогах, бушлате… А сейчас как угорелый…
– Не привык еще. И я тоже… Но – ничего. Легка беда начало.
Осматриваю пустую бутылку, Люба догадывается и достает из тумбочки «Каберне». Заодно просит:
– Вы только там, Ром, не пейте сильно. Обещаешь?
– Постараемся. Да и что там пить? Они же там, говорят, на одном пиве сидят. Виски на три четверти разбавляют…
Состояние какое-то лихорадочное и в то же время изможденное. Тянет болтать, пить и пить, подпрыгивать, но если принять горизонтальное положение, то, кажется, в момент крепко уснешь. И никакие гудки с улицы не разбудят.
Занялся своими сумками.
– Люб, куда лучше принтер поставить, чтоб не мешался?
– Давай вот сюда. – Она расчищает письменный стол. – Ух ты! Вот это вещь! А мы думали, у тебя какой-нибудь вроде нашего – простенький…
Люба и Сергей разглядывают мой лазерный “Canon”. У них тоже есть принтер, но струйный. Сергей все время жалуется: картридж приходится заправлять после каждой сотни страниц.
– Если надо будет, Люб, что распечатать… – Я снова наклоняюсь над сумкой, копаюсь в ней, делаю вид, что что-то ищу. – Блин, а провода-то забыл!..
Провода я специально не взял. Вдруг Любе действительно захочется попользоваться принтером, аПоследняя пара часов – самый тягостный отрезок нашего ожидания. Сборы закончены, делать нечего, разговор не вяжется. Сидеть просто так невыносимо. Пришлось сбегать в ночной мини-маркет еще за бутылкой вина. Люба этого не одобрила, а Сергей на мое предложение лишь отрешенно пожал плечами – у него свои мысли, свои малопонятные хлопоты. А телевизора у них нет.
– Каким-то эмигрантом себя ощущаю, – говорю я, вытягивая штопором пробку из «Изабеллы». – Тут читал недавно… Один какой-то питерский непризнанный композитор написал. Приходит он к Бродскому попрощаться, а тот ему: «Уезжайте тоже отсюда». Композитор говорит, что, дескать, его никто отсюда не выгоняет. Бродский так на него посмотрел с жалостью и развел руками. И вот этот до сих пор малоизвестный композитор все гадает, что этим жестом Бродский хотел сказать…
Почти четыре. Торчу на темной кухне и смотрю в окно. Мертвая тихая улица, по асфальту ветер гонит жидкие волны сухого снега… На той стороне пустырек с холмиком в центре; холмик похож на курган… Нигде ни души. Окна соседних домов одинаково черные. Завтра, точнее, уже сегодня – вторник. Очередной рабочий денек. Рядовой рабочий денек.
На семинаре обсуждение Татьяниной повести. Про девчонку-потаскушку, которая пришла к вере в Бога. Хорошо, что я не участвую, а то наверняка что-нибудь сказанул бы…
Желтые, как щупальца, блики. Вытягиваю шею, встаю на цыпочки. Внизу автомобиль. Плавно, точно сомневаясь, остановился возле подъезда. Не «Волга», не «жигули». Иностранная…
– Люба! – кричу. – Смотри! – Зову зачем-то ее, а не Сергея.
Прибегает Люба. Тоже тянет шею.
– Это «ауди»?
– А я не знаю!.. Серега!
Он уже у окна. Кажется, очень долго стоим и глядим вниз. Дышим.
– Да, наверно, кто же еще… – наконец разрывает Люба этот наш общий ступор. – Собирайтесь скорее!
Мчимся в прихожую, мешая друг другу, одеваемся, ворочаем свой багаж. Я кое-как прощаюсь с Любой и прыгаю за дверь, вызываю лифт. Слышу, как Сергей что-то шепчет жене, слышу чмоки их поцелуев. Лифт не едет.
– Да что ж это! – снова вдавливаю пластмассовый кругляш кнопки.
– Ром! – их заполошный хор. – После двух не работает. Надо пешком!
Спускаюсь по лестнице. Висящая на спине сумка с моими книгами, бельишком при каждом шаге бьется о зад; чувствую на кого-то обиду, что вынужден топать с четвертого этажа…
Наклоняюсь к приопущенному стеклу дверцы:
– Вы – такси?
– Да вроде, – и водитель выбирается из машины. – Багажа много?
– Нормально…
Он открывает багажник. Я кладу в него сумку, затем Сергей втискивает свой чемодан. Садимся. Оба почему-то на заднее сиденье. Водитель отжимает сцепление.
– Куда едем? – спрашивает у перекрестка.
Хм, как будто ему там диспетчер не сообщил…
– В Ше… ше… – заикается нервно Сергей.
Я режу жестко, уверенно:
– В «Шереметьево-два».
И водила как-то ободренно давит на газ, лихо выворачивает на широкую, ярко освещенную Люсиновскую.
– Курить можно? – интересуюсь, уже заранее достав сигареты.
– Курите. Там пепельница…
– Я вижу. Спасибо.
Щелкаю зажигалкой, с удовольствием затягиваюсь. Глубоко, до самого дна легких. Искоса, небрежно поглядываю на пролетающие мимо здания, на белые, синие, красные огоньки. Левая сторона лба чуть-чуть касается холодного, влажноватого стекла. Воротник пальто поднят, истертый драп колет, царапает шею и скулы, но опускать воротник не хочется. Уверенней себя чувствую, когда он так… Безлюдная, но все равно праздничная, бодрствующая Москва, и в голове гремит музыка из сериала про крутых ребят, моих сверстников, «Бригада». Этакая смесь марша и менуэта. Очень сильная музыка. Вот под нее стоит мчаться по улицам мегаполиса, не обращая внимания на светофоры, курить, думать о будущем.
Да, кажется, всё идет правильно. Постепенно, но все же вперед и вверх. Как ступени пологой лестницы. Нужно просто не теряться, иногда прилагать усилия, чтобы шагнуть. Энергии, вот чего не хватает, а под лежачий камень вода не течет, как говорила одна моя знакомая парикмахерша из минусинского драмтеатра. Ее потом посадили за соучастие в ограблении коммерсанта. Каждый пытается по-своему зажить как человек. У меня есть писательство. При советском строе, наверное, благополучия на этом пути достичь было легче. Гонорары, говорят, были тогда неслабые, да и другие плюсы. Хотя вряд ли бы тогда напечатали хоть парочку моих рассказов. Занесли бы в какой-нибудь черный список, принудили к эмиграции… Но, с другой стороны, может, и писал бы я о совсем другом. Написал бы, может, что-нибудь в духе «Коллег» Аксенова.
Будто нарочно – чтоб попрощаться – водила везет по заповедным, дорогим мне местам. Вот справа краснеют кремлевские звезды, а слева темнеет глыба Дома на набережной. Мост, Тверская, затяжной подъемчик и – памятник Пушкину, а напротив него, за «Макдоналдсом», в глубине черной сейчас Большой Бронной улицы, – и ненавистное, и почти родное место – Литинститут. И я одновременно благодарю его за то, что мчусь сейчас в быстрой машине в международный аэропорт, и глумливо желаю: счастливо, мол, оставаться… Площадь Маяковского. Вот в этом здании пять дней в неделю сидит мой однокурсник Кирилл и тайком пишет, шлифует свои романы; а вот уже зеленоватый Белорусский вокзал, неподалеку от которого живет коренной москвич Вася, в двадцать шесть лет не знающий, что ему делать, чем заняться, на ком жениться…
Выскочили на Ленинградский проспект. Водила еще подбавляет газку. Из-за домов выныривает сразу неожиданно большая Останкинская телебашня. Как всегда, ярко освещенная – один из символов города. А поблизости от нее можно отыскать семиэтажный дом буквой «П» – общага. Коридоры-туннели, пеналы-комнатки, где посапывают, похрапывают и наверняка где-то устало пьют будущие прозаики, поэты, бесквартирные сотрудники Лита, какие-то циркачи, студенты Финансовой академии, постигающие секреты, как стать богатыми… Там есть и моя норка, письменный стол, набитые рукописями тумбочки. И в них уже, может быть, копается любопытный комендант или соседушка… Нет, как вернусь – надо сразу снимать квартиру. Найти девушку, симпатичную, простую, спокойную. Как вторая жена Достоевского, как вторая жена Леонида Андреева, Солженицына. Со вторыми женами писателям почему-то больше везет… И гардероб надо пополнить. Хожу, действительно, как чмо… И в Берлине нельзя тормозить. Наладить связи, показать себя оригинальным, умным, перспективным молодым автором из России. Войти в обойму писателей, которых любят за рубежом. А это значит – поездки, книги, реклама, деньги. Да, начинается новый этап. Грех не ухватиться.2003