Минус (сборник)
Шрифт:
– Вам харчо или борщ? – чуть наклонившись, интересуется девушка в розовом фартучке, держа на левой ладони поднос с тарелками.
– Харчо, – отвечаю.
– Мне тоже, – говорит и Сергей.
Мы знаем, какое тут харчо клевое. Жирное, густое, с баранинкой. Один минус – слишком много лука кладут.
Девушка ставит перед нами тарелки:
– Пожалуйста.
– Спасибо!
– Спасибо!
Я залезаю ложкой в тарелку и проверяю мясо. Приличный кусок, крупненький… А вообще-то, надо признать, порции хоть и вкусные, но нещедрые. В прошлом году вроде пообильней кормили.
Собираюсь высказать Сергею эту свою мыслишку, но подлетела Шевчена в красной дырчатой шали до полу, плюхнулась на стул, засуетилась, как всегда, затараторила:
– Так, а где суп? Где мой суп? – Оглянулась, недовольно крикнула разносчице: – Можно сюда одно первое! – Тут же переключилась, скороговоркой, успевая закидывать в рот салат, стала нам сообщать: – Сегодня иду в сауну! Четко, да? Знаете с кем?
Я осторожно, чтоб не обжечься, хлебаю харчо, отталкивая то и дело заплывающие в ложку ломтики лука, а Сергей, догадываюсь, снисходительно, но по-доброму улыбается. Отвечать ни он, ни я не спешим, да и какая нам разница, с кем она там куда собралась.
– О, ништя-ак! – принимая тарелку, восторгается привычно Шевчена. – Да, да, мне харчо… Кла-асс!
У нее вообще-то Шевченко фамилия, но она ее не очень жалует. «Этих Шевченок среди писателей, – досадует время от времени, – как собак недорезанных. Начиная с Тараса Григорьича и кончая всякими современными. Надо псевдоним хороший придумать». Я как-то в шутку предложил назваться «Шевчена», ей не понравилось, но теперь за глаза да и в глаза я ее так называю. Кажется, звучно.
Она тоже литинститутская, с нашего семинара, на третьем курсе сейчас. Из Уфы приехала. Третий год всё восторгается, суетится, бегает-прыгает… А вот взяла и вмиг загрустила:
– Блин, завтра уже уезжаем. Только привыкать начала… Ромочка, хочешь кость?
– Не откажусь. – Подставляю тарелку, Шевчена плюхает туда кусок позвонка с остатками мяса и жил.
– Мы на Алтае баранину знаете как варили, – ностальгически спрашивает Сергей, – чтоб витамины в ней оставались?
– Как?
– Бросали в кипяток буквально на пять минут и доставали. Она тогда и мягкая,
– У, прикольно… Не в курсе, в этом году совещание в Переделкине будет?
Приходится отвечать мне, как более или менее приближенному к союзписательским новостям:
– Ну, как обычно – в последнюю неделю ноября.
Девушка в фартуке приносит второе – отбивную котлету с тщательно измельченным пюре. Отбивная украшена веточкой петрушки. Расставляет тарелки на свободных пятачках стола; мы, перестав есть, следим за этим процессом…
А за соседним столом двое немолодых парней. Один мирно, спокойно ест, а второй чуть не со слезами в голосе рассуждает:
– …Я с детства его уважал. Сначала за песни, потом и за прозу… А песни-то, вспомни!.. «Здесь птицы не поют, деревья не растут…» Или про шинель. Это же!.. Классика просто, образец. И вдруг тут наткнулся в сборнике на такое… Ты слушаешь, Станислав?
– М-м, – Станиислав дергает головой.
– Такие строки:
Мой сын, твой отец лежебока и плут
Из самых на этом веку,
Ему не знакомы ни молот, ни плуг,
Я в этом поклясться могу.
Потом там ирония нехорошая, что он на войне воевал и не погиб, а под конец:
Ни словом трибуна, ни тяжкой киркой
На благо родимой страны —
Он всё норовит заработать строкой
Тебе и себе на штаны.
Зачем это публиковать? Записывать даже?.. Я и Лермонтова за его «Не верь себе» осуждаю. Ведь поэзия – таинство, чудо, самая сильная сила, а тут эта грязь… Штаны… Нельзя так, нехорошо…
– Давайте вместе сходим в союз, – предлагает Шевчена, – заявку сделаем насчет совещания. Ништяк же еще неделю так потуситься.
– Хм, – усмехаюсь, – ништяк-то ништяк, но мы в это время в Берлине будем.
– Ром, кстати, а ты паспорт сделал? – спрашивает Сергей, вытирая бороду после супа.
– Вернусь с форума, буду звонить. Должны уже. Полтора месяца как сдал документы, заплатил восемьдесят баксов…
– Ладно, тогда и за визами вместе поедем.
Киваю, разрезаю отбивную на меленькие кусочки. Лучше поделить сразу, чтоб потом, переложив вилку в правую руку, уж без всяких церемоний и этикетов…
– Везет вам, – в голосе Шевчены появляется искренняя, несвойственная ей грустная зависть.
– Ничего, – говорю, – пиши, авось, и тебя приг-ласят.
– Ох, скорей бы…
Поигрывая положенным на десерт апельсином, искоса поглядывая на массу обедающих молодых писателей, на мастеров, что разместились чуть в стороне, ближе ко входу, шагаю прочь из столовой. Дело сделано… Встретившейся разносчице, что нас обслуживала, с улыбкой и легким поклоном объявляю:
– Хочется выразить большое спасибо!
Она тоже пытается улыбнуться. Не получается. Да уж, попробуй обнеси человек двести кушаньями, никого не забыв, не пропустив. Спятить можно.
Ну, ладушки. Сейчас посижу в своем номере, с удовольствием выкурю сигарету, программы по телевизору попереключаю, а там время к трем. Надо сходить на лекцию. Заместитель министра печати приедет, расскажет о положении на отечественном книжном рынке.
Я заметил (естественно, не первый, но сказать все-таки стоит) – вернешься на старое, когда-то насиженное место, и вроде сама собой, почти незаметно, жизнь входит в ту колею, что была раньше. Тогда.
Раз в год, в июле-августе, я приезжаю в деревню к родителям и уже на другой день после праздничного застолья, сперва натужной, а затем легкой, душевной беседы продолжаю заниматься тем, чем занимался год назад. Поливаю огород, пропалываю грядки, чищу кроличьи клетки, а вечером, устроившись за шатким журнальным столиком в летней кухне, попивая чай, пытаюсь писать или читаю. Кажется, и не уезжал никуда.
Так же было в короткие периоды примирения и возвращения к жене.
Выпивали вина, обнимались, занимались любовью, засыпали в обнимку, а с утра все шло по тому же распорядку, какой установился во время нашей прочной супружеской жизни. До новой ссоры и моего очередного ухода.
Главное для меня – свой пятачок. Стол, стул, какая-нибудь тумбочка под бумаги. И вроде бы всё. Ясажусь за стол, будто забиваюсь в теплую надежную норку, раскрываю тетрадь – и ничего не замечаю вокруг, не слышу. Когда пытаются оттуда вытащить, отбиваюсь, царапаюсь, огрызаюсь. Передвигаться в пространстве, путешествовать, общаться с людьми не люблю, точнее – боюсь. Кажется, обязательно или заблужусь, или попаду в капкан. Хотя мне как-то приятно, когда рядом есть люди, когда я ощущаю поблизости огромный, шумный, безустанно клокочущий мир. Или, может, это необходимая доза раздражения, чтоб чувствовать свою норку самым уютным, спокойным местом и писать, писать в ней то, что пишу с тех пор, как меня научили выводить буковки, связывать их в слова…
Сейчас я снова в общаге, вот уже два года без малого. Почти шесть лет прошло с тех пор, как Лиза, моя тогда еще будущая, а ныне бывшая жена, вытащила меня отсюда – обтрепанного, вечно пьяного или с похмелья, зато полного надежд стать настоящим писателем – первокурсника Литературного института. Писателем я худо-бедно стал, пью намного меньше, чем раньше. Вообще, многие считают меня везунчиком, «удачником», как пошутил мой однокурсник Кирилл. Невесело пошутил – кажется, с завистью и издевкой…
Да, наверное, я удачник. Только еще бы как-то себя изменить. Жить начать, выражаясь штампом, по-человечески.
Просыпаюсь под пунктирные писки в половине седьмого. Вскакиваю, перещелкиваю штырек на задней панели будильника с “ON” на “OFF” и скорей закуриваю. До того как получил премию «Эврика» (три тысячи долларов), курил «Приму», а потом перешел на «Союз – Аполлон». Говорят, фильтровые сигареты безвреднее, зато тратится их больше. Пачки в день уже не хватает.
В майке и трусах сижу за столом, втягиваю чуть едковатый, чуть тепловатый дым, оглядываю комнату. Это уже пятая комната за два года в общаге. Прошлые были мало приспособлены для житья, и я чувствовал в них себя временно, как в деревенской заежке. Обжитыми были только письменный стол и кровать. А вокруг чужое, грязное помещение, горки хлама, оставшегося от прежних хозяев.
Но меня переселяли. С шестого этажа на четвертый, с четвертого на пятый, и опять на четвертый. Я запасался тумбочками, полочками, раздвижным обеденным столом, менял стулья на более удобные. И вот этой осенью (я стал как раз сотрудником Литинститута) засунули в комнату 428, где сейчас и сижу. Проживаю.
Комната чистая и уютная, насколько это возможно в общаге. На окне розовато-алая штора, стены в свежих обоях – синие на белом узоры под Гжель; есть даже холодильник, старинный, сытно гудящий «ЗИЛ». Здесь раньше жила семейная пара, потом съехала, и вот я стал владельцем этого гнездышка. Норки. Расставил удобно собранную за время переездов мебель, помыл пол и холодильник. Украсил стены подробными картами Москвы, Питера и юга Красноярского края. Устроился… У меня уверенность, что я буду здесь долго. Может быть, и тридцать лет. Хм, вполне может быть. А потом, бог даст, без проблем перекочую в Дом престарелых. Это не так уж невероятно. Тридцать лет – срок посильный (оглядываюсь назад, на мои отжитые тридцать лет, и лишь пожимаю плечами, удивляясь, как они промелькнули), да к тому же я себя знаю – оставь меня в покое, и я с места не сдвинусь. Лишь в юности пытался выстроить жизнь – наверно, тогда и растратил всю нещедрую порцию отмеренной мне природой энергии.
В комнате идеальный порядок. Постель заправляю тщательно, по-армейски; тщательно мою посуду; книги стоят на полках ровными рядами. Пепельница постоянно очищается от окурков. На полу ни соринки… Но гости ко мне ходить не любят. Шевчена, соседка по общаге, объясняет это тем, что у меня как-то мертво. «Как в склепе». Я не спорю…
И дни мои такие же рассчитанные, ровные, упорядоченные. Каждая неожиданная мелочь ранит, выбивает из колеи, отравляет весь оставшийся отрезок до сна-отбоя.
Просыпаюсь в половине седьмого. Курю, потом надеваю рубаху, трико. Беру надежную тряпичную сумку и выхожу из комнаты. В общаге кратковременное затишье, ни одного человека в туннеле полутемного коридора… На лифте поднимаюсь на самый верхний – седьмой – этаж. Здесь живут слушатели Высших литературных курсов. Взрослые, по большей части, достаточно денежные люди. Здесь я в основном и навариваюсь.
Тихо иду к кухне. Две газовые плиты, две раковины, железный стол, заваленный грязными кастрюлями и сковородками… Меня интересует закуток возле мусоропровода. Сюда обычно составляют пустые бутылки. Я собираю пивные. «Чебурашки», как называла их моя бабушка.
Эта традиция – некое подобие зарядки. Она появилась у меня позапрошлой зимой, когда я оказался здесь без сотни в кармане и пивные бутылки очень помогали наскребывать деньжат на примитивное пропитание. Но что меня заставляет сейчас бродить по этажам, осторожно и опасливо, чтоб не звякали, складывать карие и зеленые короткогорлые стекляшки в сумку? Денег у меня, если не шиковать, мягко говоря, прилично, а эти десять-двенадцать рублей ничего не решают. Но каждое утро я встаю, одеваюсь и, даже не умывшись, не почистив зубы, отправляюсь на промысел.
Раньше, крадясь по темным безлюдным коридорам, держа тяжеленькую сумку несколько на отлете, я напевал: «Не думай о секундах свысока, придет пора, и сам поймешь, наверное…» Я, помнится, представлял себя каким-то героем, в тылу врага продолжающим бороться, готовым погибнуть, но не сдаться; собирал бутылки, будто секретные документы. Я знал, что, обследовав этажи, умывшись, сяду за стол и с особым жаром буду писать злые строки об этом мире. Да, сейчас мне представляется то времечко счастливым и героическим… Теперь я бормочу другое. Я полюбил другие песни. Такие, с привкусом дебилизма. И чаще всего вспоминается: «А у меня не жизнь, у меня не жизнь, а а-абы чё-о»… Абы чё, абы чё, это верно… Напевая между делом вроде первое пришедшее на язык, в самом деле говоришь о наболевшем. Просто прячешь это за другими мыслями, язык же не врет, он находит нужную песню, соответствующую мелодию… Да, не жизнь, хотя со стороны, судя по какому-нибудь прайс-листу (или что там сейчас играет роль списка достижений), можно подумать, что она у меня уже сложилась и течет лучше некуда.
Может, и так. Но зачем я хожу по этажам? Радуюсь бутылкам, сливаю остатки пива на пол и осторожно кладу их в свою надежную тряпичную сумку?..
Шестой и пятый этажи отданы очникам. Очники пять лет в общаге, им трудно найти подработку, и потому они обычно без денег. Если пьют, то водку, а когда, случается, пиво – не гнушаются сами сдать тару. По этой причине шестой и пятый этажи меня редко радуют… Я обследую кухни в левом крыле и в правом крыле, осматриваю подоконники в торцах, где частенько курят, ведут разговоры, иногда и под пиво… Так, вот есть уловчик – две штуки из-под «Балтики № 9»…
– И то хлеб, – говорю сам себе, – рубль сорок.
В общежитии недавно сделали довольно серьезный ремонт. Дыры в стенах из листов сухой штукатурки замазали бетоном, закрасили. На полы поверх истертого паркета положили линолеум… Помню, как делались дыры. Мы, первокурсники, обалдевшие
С этажа на этаж спускаюсь по лестнице. Лестничные площадки тоже в плане бутылок иногда бывают почти что Клондайком.
Здесь официально установленные места для курения. Курение изредка сопровождается пивом… Я достаю зажигалку и свечу внутрь урны…
В общаге Литинститута семь этажей. Но три нижних отведены под гостиницу, и в них не проникнешь. Да и на оставшихся все больше коммерческих жильцов: студенты других институтов, вьетнамцы, азербайджанцы, которые целыми днями кучкуются во дворе, что-то без устали обсуждая; есть даже циркачи, репетирующие вечерами свои трюки в маленьком общажном спортзале.
Одно крыло четвертого этажа для сотрудников Лита (здесь живу и я теперь), а другое – для заочников. Они накатывают волнами круглый учебный год. В сентябре – первый курс, в октябре – второй и так далее… Шумно общаются, читают стихи друг другу, горланят под гитару малоскладные самопальные песни. И пьют, конечно.
– А-абы-ы чё. Чё, чё, чё, – бормоча машинально, я собираю добычу с подоконников, с пола у батареи, в закутках мусоропроводов.
Довольный, с набитой сумкой возвращаюсь к себе. Запираю дверь. Прячу сумку в шкаф. Удовлетворенный, почти сладостный выдох.
Липковатыми пальцами достаю сигарету. Присаживаюсь на стул. Весь день еще впереди. Очередной, огромный, но наверняка до одури похожий на большинство прошедших.Вру, все время вру и прибедняюсь. Ведь вот только что приехал с Форума молодых писателей, где вкусно ел и сладко спал неделю без малого; сегодня вечер журнала «Кольцо А» в ЦДЛ, а после него скромный, но неизменный фуршетец; завтра Вася звал на концерт «Короля и Шута» в клуб «Точка»; послезавтра я приглашен в клуб «Консерва» на презентацию книги одной юной (страшненькой, жалко, до ужаса) поэтесски; не за горами суд, где я могу поприсутствовать в роли болельщика, потом – пять дней в Германии. В общем, жизнь идет, но зачем-то я постоянно рисую ее как какую-то одноцветно-серую пустыню, ною об этом при любой возможности, пишу в основном об этом, уверяю себя, что все именно так.
Но где-то в глубине меня – маленький несогласный комочек. Он еле слышно, придушенно, и все же упрямо басит: «Врешь, врешь. Зачем ты врешь?» С недавних пор этот комок стал расти.
Жалко, что он стал расти слишком поздно. Теперь ведь уже ничего не изменить, не исправить… Вот опять ною, опять обмазываю себя и окружающее одноцветно-серым… Да, ныть легче, чем попытаться начать жить как человек.
Долго я успокаивал себя тем, что мое призвание, единственное настоящее дело – писать, а остальное малосущественно, остальное – для обычных, для обывателей, назначение которых сидеть по восемь часов на нудной работе, создавать уют в жилищах, тратить зарплату на тряпочки и вкусности. А теперь такой же жизни захотелось и мне. Теперь, когда все бытовые дела у меня сводятся к забиванию время от времени холодильника каким-нибудь пропитанием и уборке комнаты, очень захотелось стать обывателем…
Как-то этой весной мы сидели с Таней в маленьком парке недалеко от общежития. Тане тогда еще было семнадцать, хотя она уже заканчивала второй курс Литинститута; наши отношения продолжались больше года. Мы привыкли друг к другу, но и, кажется, начинали тяготиться друг другом… Мы сидели на скамейке, пили пивко и ждали, когда стрелки часов доползут до семи вечера и в общагу станут запускать гостей.
Я, как обычно, расслабленно мечтал, что вот соберусь с силами и сниму однокомнатку, что она переберется ко мне и мы будем жить семьей. Таня слушала, соскребая с бутылки цветастую этикетку.
– Да не снимешь ты ничего, – вдруг перебила с усмешкой.
– Почему?
– Потому что ты, Сенчин, чмо. К сожалению.
У нее и раньше в ответ на мои мечтания проскакивали иронические реплики, которые я старался не слышать, но тогда, в начале хорошего апрельского вечера, в парке, где со всех сторон слышались восторженные крики и визги бесящейся ребятни, в тот момент, когда у меня было столько денег, что впору декларацию о доходах подавать, эта фраза задела. Особенно – короткое, ненавистное еще с детства слово «чмо»… Я даже и не сразу нашелся, как отреагировать, потом кашлянул, обхватил левой рукой ее шею, притянул к себе, сжал. Сказал, сделав голос шутливо-угрожающим:
– Слушай, Тать, за «чмо» и схлопотать можно!
– Отпусти, – ее голос, наоборот, был слишком серьезным, и я отпустил.
Она поболтала бутылкой, глянула куда-то вперед.
– Понимаешь, «чмо» – это не оскорбление, это просто такой тип людей. По-моему. Ты вот к нему стопроцентно относишься.
– Чем же я к нему отношусь?
– Ну… – Таня перевела взгляд на меня, расстроенный, досадливый, сочувствующий взгляд. – Посмотри сам со стороны, как ты живешь. Как ты одет вообще, прическа какая. И ты же, в плане жизни, ни на что не способен.
Теперь я усмехнулся, даже громко хмыкнул, как бы защищаясь:
– Я – пишу.
– А-ай, пишешь. Фигню ты пишешь, Сенчин. Нет, – поправилась, – может, и есть у тебя талант, но у тебя же все одинаково. Всё – дерьмо. Бухают, блюют, никто ничем не занимается, а если вдруг и работают, то обязательно работа хуже тюрьмы…
– А у тебя что, – перебил я, вспоминая ее рассказики, – не то же самое, что ли?
– В этом-то вся и беда. – Допила, бутылку поставила под скамейку. – Надо другое искать.
– Ищи. Флаг тебе в руки.
– Я пробую.
– Давай, давай. Выдумай чего-нибудь, со счастливым концом.
Меня всегда доставали этакие разговоры о литературе, претензии, что у меня алкаши, отщепенцы, быдло, неудачники. И тем более слышать это от девушки, которая вроде как моя подруга, было особенно неприятно. Я спросил:
– Сколько там натикало?
Она отогнула рукав свитера:
– Без двадцати.
Если даже пойти самым медленным шагом, будем возле общаги через десять минут. Значит, десять минут еще надо мучиться здесь. Я через силу влил в себя остатки выдохшегося, теплого «Клинского».
– Ладно, Сенчин, ты не обижайся. Каждый живет так, как может. Живи так.
Но от этого успокоения я вскипел еще больше:
– А как, блин, я не так живу-то?! – Мне искренне захотелось хлопнуть ее по розовой, пока что гладко-пухловатой щеке. – Да, я не как большинство, чтоб сделаться счастливым от машины, работенки какой-нибудь денежной, нового телика. А тебе этого надо? Зачем тогда в Лит поступать? Чтоб научиться их прославлять?..
– И машина с телевизором необходимы. – Ее голос был каменно-уверенным. – Ну вот даже мелочь – почему ты часы не купишь? Так постоянно всех спрашивать, сколько время… Не стыдно?
– У меня есть часы! – Я злился и поэтому оправдывался, как ребенок. – В сумке лежат. Браслет сломан.
– Купи новый.
– Слушай, Тать, чего ты наезжаешь? Чего ты во мне роешься? Я тебе линзы купил – вот и радуйся. Почти две тыщи выложил.
– Большое спасибо… – Она отвернулась.
Я вытряхнул из пачки сигарету, закурил, быстро высосал до половины, обнял Таню, поднял со скамейки.
– Ладно, пошли. – И пообещал: – Буду исправляться. Квартиру, честно, сниму, сдам на права, куплю машинешку, для начала какую-нибудь попроще. Будем, – но серьезность быстро сменилась невеселой шутливостью, – будем с тобой в пробках торчать, «Авторадио» слушать. Я материться буду и на свои золотые то и дело смотреть, а ты мне, визжа, будешь рассказывать, как на метро без проблем везде успевала. Да?..
На вахте она отдала охраннику свой студенческий, мы поднялись в мою комнату, я закрыл замок на два оборота. Разделись и часа полтора кувыркались на односпальной кровати. Потом оделись, попили кофе, я проводил ее до троллейбуса. И она поехала в свои Химки. А я вернулся, сел за стол и, помню, хорошо поработал над очередной повестью…
Мы расстались с Татьяной в самом конце мая. Торчали, помню, компанией в летнем кафе, я не слабо тогда выпил водки. Таня весь вечер как-то особенно ко мне липла; она даже юбку надела, хотя обычно ходила в джинсах. Не знаю, что меня дернуло, но после каких-то ее слов (кажется, ласковых) я взял и послал ее подальше. Она поднялась и ушла. И остальная компания как-то быстро исчезла. Я сидел за пластиковым столиком, пил «Гжелку» и запивал яблочным соком. И запомнилось сладостное ощущение, что я – одиночка, я сильный, несгибаемый одиночка, который все сможет и которому никто не нужен… Кафе закрылось, меня выгнали из-под разноцветного тента. Спустился в метро и заснул. На конечных станциях меня будили, я пересаживался в другой поезд и, снова заснув, доезжал до другой конечной. Потом и метро закрылось, мужчина в оранжевом жилете вывел меня на улицу… До половины шестого, уже почти протрезвевший, я бродил вокруг станции «Алтуфьево». Можно было поймать тачку, но общага все равно закрыта наглухо с часу ночи до шести утра.
Я частенько попадал в подобные ситуации. Почему-то пьяным я никак не мог добраться до дому и ночевал то возле станций, то в подъезде (если вдруг дверь оказывалась без кодового замка), то торчал в ночном магазинчике, раздражая продавцов и охранников. И всегда я чувствовал, что эти мои ночевки ведут к перелому в жизни. Раньше они убивали любовь жены, теперь вот, бродя по пустым и страшным тротуарам возле «Алтуфьево», я размышлял, извиниться ли перед Таней или не стоит… Да, я, кажется, поступил по-свински, но, с другой стороны, может, это судьба. Может, нечто свыше заставило оскорбить ее и тем избавиться от той привязанности, что вскоре наверняка превратится в тяжелую, крепкую цепь и прикует к обывательской ежедневности… Надо, надо быть одиноким и сильным, идти тем путем, какой выбрал и какой, скорее всего, предназначен мне какими-то силами. Может, светлыми, может, темными, теперь это уже не имеет большого значения. Ясно одно – нельзя размениваться на мелочи. Машина, хм, права, прическа за триста рублей, на которую потрачено полдня в салоне… Пусть они там от этого тащатся…
В те дни я как раз закончил большую вещь. Ее приняли к публикации в одном из журналов. Примерно тогда же помирился с Лизой, с бывшей женой, и вернулся к ней. Тане я не звонил все лето. Ив сентябре, когда мы стали встречаться по вторникам, в дни творческих семинаров, лишь кивал ей слегка, из вежливости… А в конце октября я снова перебежал в общежитие. Тогда, оказавшись один по-настоящему, я вроде как все и понял про себя, про свою жизнь, место свое в этом мире. Таращась по вечерам из своего окна на мирные, уютные окна стоящей напротив пятиэтажки, я узнал, что хочу быть обычным; я стал зло завидовать людям в машинах и простым пешеходам, подолгу, как брошенная собачонка, бродил по лабиринтам спальных районов, представлял теплую, обставленную, как мне хочется, квартиру с телевизором, ванной, микроволновкой, каким-нибудь феном; я прихожу чуть утомленный с работы, с достаточно денежной, стабильной работы, и меня встречает в прихожей жена… И вот когда я захотел этого, точнее – когда мне стало это необходимо, я оказался один. Без друзей (те двое, что у меня появились в Москве – Кирилл и Вася, – напряженно работали, один женился, а другой собирался), без сил, чтобы действовать, а главное, без женщины, ради которой я, наверное, смог бы начать шевелиться.
Попытки сойтись с кем-нибудь оканчивались быстро ничем. Я вообще никогда первым удачно не мог познакомиться. Все девушки и женщины, с какими у меня что-то получалось, хотя бы один раз, сами давали понять, что хотят быть со мной. Правда, не много встречалось таких…