Мимозы для Розы
Шрифт:
Я смотрела на него и чувствовала, как что-то внутри меня сжимается. Не от страха — от осознания того, насколько сильно этот человек меня любит. Он переехал в другой город, не зная, захочет ли я его видеть. Он снял квартиру, чтобы быть рядом. Он ждал месяц, не звоня, не напоминая о себе, просто был здесь, на случай, если я скажу «приходи».
— Ты сумасшедший, — сказала я.
— Возможно, — он улыбнулся. — Пойдем на крышу. Я приготовил ужин.
— Ты готовишь?
— Немного. Надеюсь,
Крыша оказалась не просто крышей — это была терраса, которую Алексей, видимо, оборудовал сам. Небольшой столик, два стула, гирлянда с теплым желтым светом, натянутая над головой, и несколько горшков с цветами, расставленных по периметру. С крыши открывался вид на весь город — на старые черепичные крыши, на шпиль собора, на море, темнеющее вдалеке. Звезды были яркими, ветер — легким, воздух — прозрачным, как в те редкие зимние ночи, когда небо очищается от туч и кажется, что можно дотянуться до неба рукой.
— Красиво, — сказала я.
— Я рад, что тебе нравится. — Он подвинул мне стул. — Садись. Я сейчас принесу ужин.
Он ушел вниз и вернулся с подносом, на котором стояли тарелки с пастой, салат, бутылка вина и два бокала. Расставил все на столе, разлил вино. Я смотрела на его руки — спокойные, уверенные, умеющие не только чертить планы, но и нарезать салат, и открывать бутылку, и наливать вино, не пролив ни капли. Игорь никогда не готовил. Игорь считал, что готовка — это женское дело. Алексей, видимо, считал иначе.
— За что пьем? — спросила я, поднимая бокал.
— За то, что ты здесь, — сказал он. — За то, что мы здесь.
Мы чокнулись. Вино было легким, фруктовым, с долгим послевкусием. Я сделала глоток и посмотрела на город, который раскинулся под нами. Огни горели в окнах, где-то далеко слышалась музыка, ветер приносил запах моря и соли.
— Расскажи мне что-нибудь, — попросила я. — О себе. О том, что ты любишь. О том, какой ты, когда не смотришь на меня.
Он улыбнулся, откинулся на спинку стула.
— Я люблю тишину, — сказал он. — Не ту, в которой ничего не происходит, а ту, в которой можно слышать себя. Я люблю ездить за город, вставать рано утром, когда еще туман, и смотреть, как просыпается день. Я люблю чертить — не на компьютере, а на бумаге, карандашом, чувствовать, как линия ложится на лист. Я люблю читать — архитектурные журналы, старые книги о городах, иногда детективы, если хочется отключить голову. Я люблю кофе по утрам и чай по вечерам. Я люблю, когда идет дождь, и можно сидеть дома, слушать, как капли стучат по стеклу, и никуда не спешить.
Он говорил, и я слушала. В его словах не было пафоса, не было попытки казаться лучше, чем он есть. Он просто рассказывал о себе — просто, искренне, без защиты. Я смотрела на
— А ты? — спросил он. — Расскажи, какая ты. Не та, которая была замужем за Игорем, а та, которая есть сейчас.
Я помолчала. Вино согревало, звезды светили, ветер был ласковым. И мне вдруг захотелось рассказать. Не защищаться, не прятаться, не строить стены. Просто быть.
— Я люблю море, — сказала я. — Люблю смотреть на него часами, особенно когда оно серое и спокойное. Люблю запах соли и водорослей. Люблю, когда чайки кричат, хотя Катя говорит, что это бесит. Люблю цветы — не те, которые дарят в праздники, а те, которые растут сами по себе, в полях, на пустырях, вдоль дорог. Люблю утро, когда город еще спит, а я уже иду на рынок за свежими цветами. Люблю, когда в мастерскую заходят дети и смотрят на цветы с таким удивлением, будто видят их в первый раз.
Я остановилась. Он слушал, не перебивая, и я видела, как его глаза становятся теплее, мягче, как будто каждое мое слово было для него подарком.
— Я боюсь грозы, — продолжала я. — Всегда боялась. Игорь смеялся, говорил, что это глупо. А я не могу. Когда гром, я закрываю окна, задергиваю шторы, включаю свет. Я боюсь темноты. Не той, что на улице, а той, что внутри. Боюсь, что однажды проснусь и пойму, что внутри меня ничего нет. Ни чувств, ни желаний, ни надежды. Боюсь, что я уже такой стала. И боюсь, что нет.
Я замолчала. Он смотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется. Нежность, боль, что-то еще, чему я не могла дать имя.
— Ты не такая, — сказал он тихо. — Ты не можешь быть такой. Потому что ты здесь. Потому что ты говоришь со мной. Потому что ты боишься — это значит, ты чувствуешь. А если ты чувствуешь, значит, внутри есть что-то. Много. Больше, чем ты думаешь.
Я опустила глаза. Вино в бокале переливалось в свете гирлянды, город внизу мерцал, как звездное небо, перевернутое вверх дном.
— Ты слишком хороший ко мне, — сказала я. — Я не заслуживаю.
— Не говори так, — его голос стал тверже. — Никогда так не говори.
— Почему?
— Потому что ты заслуживаешь всего. Ты заслуживаешь, чтобы тебя видели. Чтобы тебя слышали. Чтобы тебя любили. По-настоящему. А не как вещь, которую можно поставить на полку и забыть.
Я подняла глаза. Он смотрел на меня в упор, и в его взгляде было что-то, чего я раньше не видела. Не нежность, не терпение, не спокойствие. Что-то острое, горячее, давно сдерживаемое.