Мимозы для Розы
Шрифт:
— Можно? — спросил он.
— Что?
— Поцеловать тебя.
Я не ответила. Я поднялась на цыпочки и сама коснулась его губ.
Поцелуй был не таким, как я ожидала. Я ожидала страсти, напора, чего-то, что напомнило бы мне об Игоре — о том, как он целовал меня, требовательно, собственнически, как будто ставил метку. Но Алексей целовал иначе. Медленно, бережно, как будто я была чем-то хрупким, что можно разбить одним неосторожным движением. Его губы были мягкими, теплыми, и в этом поцелуе не было требования — только вопрос. Только «можно?», «хорошо ли
Я чувствовала, как его руки обнимают меня — сначала за плечи, потом за талию, притягивают ближе, но без спешки, без давления. Я чувствовала, как его сердце бьется — быстро, сильно, как будто оно хочет выпрыгнуть из груди. Я чувствовала, как он дрожит — или это я дрожу? Мы оба дрожали, стоя на крыше, под звездами, под гирляндами, которые мерцали теплым светом, и в этом дрожании было что-то такое, отчего у меня перехватывало дыхание.
Я обвила руками его шею, прижалась ближе, и он вздохнул — глубоко, шумно, как будто выдохнул то, что держал в себе годами. Я чувствовала его запах — дерево, бумага, что-то еще, что я не могла определить, но что было таким родным, что у меня защипало в глазах.
— Роза, — прошептал он, отрываясь от моих губ. — Роза, я…
— Не надо, — сказала я. — Не говори. Я знаю.
— Что ты знаешь?
— Что ты любишь меня. Что ты ждал. Что ты не сделаешь больно.
— Я не сделаю, — сказал он. — Я клянусь.
— Не клянись, — я коснулась его губ пальцами. — Просто… будь. Будь рядом. Сегодня. Завтра. Столько, сколько получится.
— Получится всегда, — сказал он. — Я никуда не уйду.
Я посмотрела на него. На его глаза, в которых отражались звезды. На его губы, которые еще хранили тепло моего поцелуя. На его руки, которые держали меня так, будто я была самым ценным, что у него есть.
— Я боюсь, — сказала я.
— Чего?
— Что это слишком хорошо, чтобы быть правдой.
— Это правда, — сказал он. — Самая настоящая. Я здесь. Ты здесь. Это реально.
Он прижал мою ладонь к своей груди. Я чувствовала, как бьется его сердце — быстро, сильно, неровно.
— Чувствуешь? — спросил он. — Это реально.
Я чувствовала. И впервые за долгое время я позволила себе поверить.
Мы стояли на крыше, обнявшись, и смотрели на звезды. Город внизу жил своей жизнью — где-то ехали машины, где-то играла музыка, где-то смеялись люди. Но для нас время остановилось. Были только мы, только звезды, только тишина, в которой не нужно было ничего говорить.
— Я не знаю, что будет завтра, — сказала я.
— И не надо, — сказал он. — Есть сегодня. Этого достаточно.
Я улыбнулась. Впервые за этот вечер — спокойно, без страха, без сомнений.
— Ты прав, — сказала я. — Этого достаточно.
Он поцеловал меня в лоб, нежно, как ребенка.
— Пойдем вниз? Холодно.
— Нет, — я покачала головой. — Еще немного. Я хочу запомнить это. Звезды. Твои руки. Этот момент.
— Я запомню, — сказал он. — Я запомню навсегда.
Мы стояли на крыше, прижавшись друг к другу, и смотрели, как звезды медленно движутся по небу. Гирлянды мерцали, ветер стих,
И в этой тишине, в этом свете, в этом городе, который стал моим убежищем, я вдруг поняла, что больше не боюсь. Не боюсь открыться, не боюсь поверить, не боюсь будущего. Потому что будущее было здесь, рядом, и оно держало меня за руку.
Я повернулась к Алексею, посмотрела в его глаза.
— Знаешь, — сказала я, — кажется, я тоже начинаю верить в сказки.
Он улыбнулся. Той улыбкой, которая была только для меня.
— Я знал, — сказал он. — Я всегда знал.
Мы поцеловались снова. И в этом поцелуе было все: семь лет ожидания, год поисков, страх, надежда, боль и радость. Все, что мы пережили по отдельности, теперь стало нашим общим.
Я закрыла глаза и позволила себе просто быть. Быть с ним. Быть собой. Быть счастливой.
Звезды светили. Город спал. А мы стояли на крыше и держались за руки, и нам казалось, что так будет всегда.
Глава 8
После той ночи на крыше я чувствовала себя так, будто мир стал ярче. Не как в фильмах, где любовь превращает все в розовый туман, — нет, краски не изменились. Но появилось что-то новое, что-то, что я не могла назвать, но чувствовала каждой клеткой: воздух стал легче, цветы пахли сильнее, утро перестало быть врагом.
Алексей приходил в мастерскую каждый день. Он приносил кофе — правильный, с корицей, из той кофейни, где работала Катя. Садился на табурет у прилавка и работал на ноутбуке, пока я собирала букеты. Иногда мы не говорили часами, и это молчание не было тяжелым — оно было таким же естественным, как дыхание. Иногда он рассказывал о своих проектах, показывал чертежи, спрашивал мое мнение о цветах для фасадов или о том, как лучше вписать здание в ландшафт. Я не знала архитектуры, но он слушал меня так внимательно, будто я была экспертом. Или будто ему было важно все, что я говорю.
Катя, увидев нас вместе, только покачала головой.
— Я же говорила, — сказала она, когда Алексей вышел за хлебом. — Я говорила, что он тот самый.
— Ты ничего такого не говорила.
— Говорила. Молча. Мысленно. Ты просто не услышала.
Я рассмеялась. Смеялась легко, свободно, не оглядываясь. И поймала себя на мысли, что не помню, когда в последний раз смеялась так. Наверное, еще до Игоря. До того, как я стала той Розой, которая боится, ждет, надеется на что-то, что никогда не сбудется.
С Алексеем не нужно было ждать. Он был здесь. Каждый день. Каждое утро. Каждый вечер, когда мы гуляли по набережной, держась за руки, и смотрели, как заходит солнце за горизонт, окрашивая море в цвета, которых не бывает в палитре флориста.
— Ты счастлива? — спросил он однажды, когда мы сидели на скамейке у воды.
Я подумала. Счастлива ли я? Я не знала. Счастье казалось мне чем-то далеким, почти забытым. Но я знала, что не боюсь. Не боюсь просыпаться, не боюсь смотреть в зеркало, не боюсь того, что будет завтра. И это было больше, чем я имела годами.