Милый друг
Шрифт:
Но к г-же Вальтер его влекли трудность победы над ней и та новизна ощущений, которая представляет вечный соблазн для мужчин.
Она рано собралась домой.
– Я провожу вас, – предложил он.
Она отказалась.
– Но почему же? – настаивал он. – Вы меня этим горько обидите. Не заставляйте меня думать, что вы все еще сердитесь. Вы видите, как я спокоен.
– Вам нельзя уходить от гостей, – возразила она.
Он усмехнулся:
– Ничего, я отлучусь всего на двадцать минут. Никто этого и не заметит. А вот если вы мне откажете, я буду оскорблен в своих лучших чувствах.
– Хорошо, я согласна, – тихо сказала она.
Но
– Я люблю вас, я люблю вас. Позвольте мне это сказать. Я до вас не дотронусь. Я хочу лишь говорить с вами о своей любви.
– Ах… вы же мне обещали… нехорошо… нехорошо, – прошептала она.
Дю Руа сделал вид, что с огромным трудом пересилил себя.
– Послушайте, вы видите, как я владею собой, – приглушенным голосом снова заговорил он. – И все же… Позвольте сказать вам только одно: я люблю вас… Позвольте мне повторять это каждый день… Да, позвольте мне проводить у ваших ног хотя бы пять минут и, впиваясь глазами в ваше чудное лицо, произносить эти три слова.
Г-жа Вальтер все еще не отнимала у него руки.
– Нет, я не могу, я не хочу, – проговорила она, задыхаясь. – Что станут говорить обо мне, что подумает прислуга, мои дочери… Нет, нет, это невозможно…
– Я не могу без вас жить, – продолжал он. – В вашем доме или где-нибудь еще, но я должен видеть вас каждый день, хотя бы одну минуту, должен прикасаться к вашей руке, чувствовать на себе дуновение ветра, который вы поднимаете своим платьем, любоваться очертаниями вашего тела, глядеть в ваши большие дивные глаза, от которых я без ума.
Она слушала эту пошлую музыку любви и, вся дрожа, повторяла:
– Нет… нет… это невозможно. Замолчите!
Дю Руа понимал, что эту простушку надо прибирать к рукам исподволь, – ведь все дело в том, чтобы они стали встречаться – сперва там, где захочет она, а потом уж он сам будет назначать ей свидания.
– Послушайте… Это необходимо… – зашептал он ей на ухо, – я вас увижу… я буду стоять у дверей вашего дома… как нищий… Если вы ко мне не выйдете, я поднимусь к вам… Но я вас увижу… я вас увижу… завтра.
– Нет, нет, не приходите. Я вас не приму. Подумайте о моих дочерях.
– В таком случае скажите, где я мог бы вас встретить… на улице или… где вы хотите… час мне безразличен… только бы видеть вас… Я вам поклонюсь… скажу «люблю» – и уйду.
Окончательно растерявшись, она медлила с ответом. Но вдруг, заметив, что карета подъезжает к ее дому, быстрым шепотом проговорила:
– Хорошо, завтра в половине четвертого я буду в церкви Трините.
И, выйдя из экипажа, крикнула кучеру:
– Отвезите господина Дю Руа домой.
Когда он вернулся, жена спросила его:
– Где ты пропадал?
– Мне надо было отправить срочную телеграмму, – сказал он вполголоса.
К нему подошла г-жа де Марель.
– Вы меня проводите, Милый друг? Ведь я только с этим условием и езжу так далеко в гости, – заявила она и обратилась к хозяйке дома: – Ты не ревнуешь?
– Нет, не очень, – умышленно растягивая слова, ответила г-жа Дю Руа.
Гости расходились. Г-жа Ларош-Матье имела вид провинциальной горничной. Дочь нотариуса, она вышла за Лароша, когда тот был еще никому не известным адвокатом. Жеманная старуха г-жа Рисолен напоминала старозаветную акушерку, получившую образование в читальных залах. Виконтесса де Персмюр смотрела на них свысока. «Белая лапка» виконтессы с отвращением притрагивалась
Клотильда завернулась в кружева и, прощаясь с Мадленой у двери, сказала:
– Твой обед удался как нельзя лучше. Скоро у тебя будет первый политический салон в Париже. [85]
Оставшись вдвоем с Жоржем, она обвила его руками:
– О, мой дорогой Милый друг, я люблю тебя день ото дня все больше и больше!
Их экипаж качало, словно корабль.
– То ли дело у нас в комнате! – сказала она.
– О да! – согласился Жорж.
Но думал он в эту минуту о г-же Вальтер.
85
…первый политический салон в Париже. – Политические салоны, в которых ведущую роль играли женщины, через своих мужей и любовников воздействовавшие на политическую жизнь в стране, были весьма распространены в начале 1880-х гг. (салон Матильды Стевенс, Леони Леон, Жюльетты Адам). Именно Жюльетта Адам, которую Мопассан знал лично и салон которой посещал, могла послужить прообразом Мадлены Форестье.
IV
Площадь Трините была почти безлюдна в этот ослепительный июльский день. Палящая жара угнетала Париж: стеснявший дыхание, знойный, тяжелый, густой, раскаленный воздух словно давил его своей тяжестью.
Возле церкви лениво бил фонтан, – казалось, у воды нет больше сил струиться, казалось, она тоже изнемогает от усталости. В мутной густой зеленоватой жидкости, наполнявшей бассейн, плавали клочки бумаги и листья.
Через каменную ограду перемахнула собака и погрузилась в эти сомнительной чистоты волны. Из круглого садика, огибавшего портал, с завистью поглядывали на нее сидевшие на скамейках люди.
Дю Руа вынул часы. Маленькая стрелка стояла на трех. Он пришел на полчаса раньше.
Свидание с г-жой Вальтер забавляло его. «Она пользуется церковью для любых целей, – думал он. – Церковь снимает с ее души грех, который она совершила, выйдя замуж за еврея, в политических кругах создает о ней представление как о женщине, идущей против течения, возвышает ее во мнении света, и она же служит ей местом свиданий. Обращаться с религией, как с зонтиком, вошло у нее в привычку. В хорошую погоду зонт заменяет тросточку, в жару защищает от солнца, в ненастье укрывает от дождя, а когда сидишь дома, он пылится в передней. И ведь таких, как она, сотни; сами не ставят господа бога ни в грош, а другим затыкают рот и вместе с тем в случае нужды прибегают к нему как к своднику. Пригласи их в номера – они примут это за личное оскорбление, а заводить шашни перед алтарем – это у них в порядке вещей».
Медленным шагом обошел он бассейн и взглянул на церковные часы. Против его часов они спешили на две минуты: на них было пять минут четвертого.
Он решил, что в церкви ждать удобнее, и вошел туда.
На него пахнуло погребом, он с наслаждением втянул в себя эту прохладу, а затем, чтобы изучить расположение храма, начал обходить главный придел.
В глубине обширного храма чьи-то мерные шаги, которые то затихали, то снова явственно доносились, вторили его собственным шагам, гулко раздававшимся под высокими сводами. Человек, расхаживавший по церкви, возбудил его любопытство. Он пошел к нему навстречу. Держа шляпу за спиной, с важным видом разгуливал тучный лысый господин.