Милое дитя
Шрифт:
Я проглатываю гневные слова.
– Теперь ваше разочарование, конечно, куда сильнее.
Снова сдерживаюсь.
– И кто же эта женщина? – спрашивает Карин, всхлипывая.
Когда я вышел вместе с врачом обратно в коридор, ей достаточно было взглянуть на меня, чтобы все стало понятно. «Это не она?» – спросила Карин. Я попытался качнуть головой, но даже это мне не удалось.
– Фрау Бек, – произносит коллега Герда. – Мы начали расследование. Надеюсь, вы понимаете, что мы не можем предоставить вам такие сведения.
– Потому что теперь это не наше дело, Карин, – перевожу я. – Это не
– Коллега Гизнер хочет сказать… – вмешивается Герд. Он старается говорить спокойно, но его тон вызывает у меня совершенно противоположную реакцию.
– Ты поднимаешь нас посреди ночи и говоришь, что наша дочь нашлась! – цежу я сквозь зубы.
– Я сказал, что есть сходство и что мы должны во всем убедиться, – шипит в ответ Герд.
Его коллега отходит на пару шагов. Должно быть, ему неловко наблюдать за нами.
– Я сразу предупредил, что нет полной уверенности в том, что это действительно Лена… – Герд потирает лоб и вздыхает, после чего обращается к Карин: – Послушай, мне очень жаль. Не следовало подавать вам ложные надежды. Это было непрофессионально. Ты знаешь, это затрагивает меня лично…
– Ты за четырнадцать лет не проявил профессионализма, – вспыхиваю я, но меня игнорируют.
– Как нам теперь быть? – всхлипывает Карин.
Герд снова вздыхает.
– Нужно просто…
– Нужно просто подождать еще четырнадцать лет, – резко перебиваю я его. Мне надоело выслушивать пустые фразы из вежливости, дурацкие слова ободрения. – Мы ее больше не увидим.
Я чувствую, как злость распаляет мне лицо, щеки горят, словно в лихорадке.
– Маттиас… – Карин берет меня за руку, но я больше не желаю сдерживаться. Герд должен осознать, что он натворил.
– У нас нет больше дочери, вот что нужно сказать! Она мертва! Скорее всего, мертва уже четырнадцать лет! Вот только профессионалу Брюлингу не под силу разыскать хотя бы ее тело, чтобы мы могли должным образом похоронить ее!
– Маттиас…
Ногти Карин впиваются мне в кожу сквозь рукав куртки. Лицо бледнеет, глаза широко раскрыты и неподвижны.
– Там, – шепчет она.
Я не понимаю.
– Вон она.
Поворачиваю голову. У меня перехватывает дыхание, сердце замирает.
– Это… Лена…
Карин права: это она. Шагает к нам, держась за руку медсестры. Наша дочь, наша Лена, моя Ленхен.
Я смутно припоминаю визг тормозов, как оборвался мой собственный крик, потом удар. Помню, как удивилась, что совсем не чувствую боли – по крайней мере, в первые мгновения. Конечно, боль не заставила себя ждать. Захлестнула меня волной, так что я потеряла сознание. Не знаю, сколько прошло времени. Десять минут? Час? Но потом я резко пришла в себя. Словно сидела в кромешной тьме, и кто-то внезапно включил свет. Разум был совершенно чист.
Я сразу поняла, что попала под машину. И теперь лежала в карете «Скорой помощи». Слышала сигнал, транслирующий во внешний мир мой пульс. Слышала сирену. Знала, что мы едем очень быстро, чувствовала все неровности дороги и как машина кренится на поворотах. Ощущала собственное тело, и не передать словами, сколь болезненным было это ощущение. И все же я попыталась шевельнуться, чтобы проверить
– Кажется, приходит в себя, – произнес мужской голос.
В следующий миг в моем ограниченном поле зрения появился санитар и посветил фонариком мне в глаза. Мне велели следить за пучком света. И я пыталась, но перед глазами все расплывалось в яркое неоднородное пятно. Боль растекалась, искала выхода.
Санитар отложил лампу и сказал:
– Не волнуйтесь. Мы доставим вас в больницу.
Я почувствовала, как его палец, обтянутый латексом, смахнул слезу с моей щеки. Писк, транслирующий мой пульс, участился, стал неравномерным.
– Без паники. – Санитар старался сохранять профессиональную дистанцию. Сказал, что сожалеет.
Ремни стали вдруг слишком тесными. Я стала вырываться.
– Успокойтесь, всё в порядке, слышите? Вас сбила машина, но мы уже подъезжаем к больнице. Вы справитесь.
Санитар удерживал меня за ноги. Я хотела закричать, но продолжала просто извиваться под ремнями.
– Вколю вам успокоительное.
Сигнал от моего сердца зазвучал ровнее и реже. Мне показалось тогда, что приборы обманывают.
– Вы можете назвать свое имя? – спросил санитар. – Вы помните свое имя?
У меня задрожали веки.
– Видимо, не добьемся. – Его голос как будто доносился откуда-то издалека. – Похоже, у нее шок.
– Лена, – прозвучал второй голос.
Голос, который не мог прозвучать в реальности. Голос, порожденный успокоительным и шоком.
– Ее имя Лена, – снова прозвучал голос, словно в доказательство своего существования.
Я попыталась повернуть голову, но голова была надежно зафиксирована. Лицом к пожелтевшему потолку. И эта голова налилась усталостью. У меня закрылись веки. «Ханна», – всплыла из тумана последняя мысль. Это ее голос я услышала. Ханна была со мной, в машине «Скорой помощи»…
Сдерживаю хрип. Им не следует знать, что я очнулась. Прошло какое-то время, я это понимаю. Недостающий фрагмент между той последней мыслью в машине «Скорой помощи» и настоящим. Я в больнице, лежу в кровати. Голова совершенно легкая, вероятно, под завязку накачанная медикаментами. Правую руку тянет с внутренней стороны локтя. Мне поставили капельницу. Я чувствую запах антисептика и слышу знакомый писк кардиографа. Вокруг меня звучат голоса, суетятся люди.
– Вы меня слышите? Можете подать знак, шевельнуть пальцем?