Миллионы Стрэттон-парка
Шрифт:
Айвэн никак не отреагировал на колкость, даже если и понял, что это колкость. С обстоятельным видом он кивнул.
– Подождать и посмотреть, – сказал он. – Это самое лучшее.
– Ждать-подождать, пока подойдет случай, – ядовито выдавила из себя Ребекка. – Ты этого хочешь, что ли?
Как бы оправдываясь, Айвэн сказал:
– Почему ты всегда такая резкая? Чего плохого в терпении?
– Бездействии, – поправила она. – Не принимать никакого решения так же плохо, как принять неверное решение.
– Чепуха, – сказал Айвэн.
Форсайт начал было:
– А мы подумали о налогах
Но Айвэн его не слушал и продолжал свое:
– Ясно, что мы должны отложить решение, пока…
– Пока рак не свистнет, – закончила за него Ребекка.
– Ребекка! – не заставила ждать себя осуждающая реакция ее двоюродной бабушки. – Ладно, хватит болтать, потому что в настоящий момент я и только я могу принимать решение, и у меня такое впечатление, что ни один из вас этого не осознает.
Они посмотрели на нее с таким выражением, что нетрудно было догадаться, что им это неизвестно и что лучше бы им об этом не говорили.
– Тетя, – возразил Конрад, – у вас только десять акций. Вы не можете принимать односторонних решений.
– Ничего подобного, могу, – с победоносным видом проговорила она. – Вы же абсолютно невежественны, все до одного. Считаете себя деловыми людьми, но вам и в голову не приходит, что в любой компании решение принимает директор, а не акционеры, и я… – она обвела всех глазами, требуя всеобщего внимания, – я в настоящее время единственный директор, единственный оставшийся директор. Я принимаю решения.
Она заставила впервые за все время собрания всех их сразу замолчать. Воцарившуюся мертвую тишину наконец нарушил рассмеявшийся Дарт. Остальные воззрились на него с негодованием: внуку не следует терять благоразумие и дразнить дракона.
Великолепная старая леди вынула из умопомрачительно дорогой сумочки сложенные пополам листочки бумаги и почти театральным жестом помахала ими в воздухе.
– Это письмо, – сказала она, надевая очки, – от поверенных ипподрома Стрэттон-Парк. Не буду утомлять вас вводными параграфами. Суть дела в следующем, – она замолчала, снова обвела взглядом превратившуюся во внимание настороженную аудиторию и затем начала читать письмо: – «Поскольку для ведения дел вполне достаточно иметь двух директоров, вы с лордом Стрэттоном поступили вполне правильно, ограничив Совет двумя директорами, поделив между собой эти должности, поскольку являетесь более чем основными акционерами, и с полным правом вы двое взяли на себя принятие решений. Теперь, когда лорд Стрэттон ушел из жизни, возможно, вы пожелаете сформировать новый Совет с большим числом директоров. При этом они могут быть членами семьи Стрэттонов, что не исключает возможности, по вашему желанию, избрать в качестве директоров неакционеров, людей со стороны.
Соответственно, мы предлагаем вам созвать чрезвычайное общее собрание акционеров с целью избрания новых директоров в состав Совета ипподрома Стрэттон-Парк Лтд. и с удовольствием окажем вам в этом самую полную поддержку».
Марджори подняла глаза на как громом пораженных родственников. Потом продолжила:
– Распорядители готовы были сами провести это собрание. Я сказала, что могу это сделать сама и им нет нужды беспокоиться. Итак, я предлагаю избрать
Конрад неожиданно тихо проговорил:
– Тетя…
– Поскольку ты, Конрад, теперь номинальный глава семьи, я предлагаю, чтобы с этого момента ты был таким директором. – Она заглянула в письмо. – Здесь говорится, что директор считается избранным, если за него подано пятьдесят процентов голосов акционеров, представленных на общем собрании. В нашей компании каждая акция имеет один голос. В соответствии с этим письмом, если я и члены семьи, получившие в наследство акции, присутствуем на собрании, то в голосовании принимает участие восемьдесят пять процентов голосов. То есть мои десять акций и еще семьдесят пять, унаследованных теперь вами. – Она сделала паузу и посмотрела в ту сторону, где сидел я. – Мы не предполагали, что в собрании примет участие мистер Моррис, но он здесь, и у него право подать восемь голосов.
– Ну, нет! – вне себя от злобы выкрикнул Кит. – Он не имеет права.
Марджори Биншем ответила непоколебимо:
– У него восемь голосов. Он может их подать. Вы не можете этому помешать.
Ее вердикт удивил меня не меньше, чем поразил остальных. Я пришел сюда из чистого любопытства, почти из чистого любопытства, готовясь несколько поиграть на их нервах, но не в такой степени.
– Какой позор! – взвизгнула Ханна, вскакивая со стула в том же возбужденном состоянии, в каком ее отец сновал по комнате. – Я этого не потерплю!
– Согласно тому, что написали наши поверенные, – как ни в чем не бывало продолжала ее двоюродная бабушка, – как только мы выберем Совет директоров, именно они определят будущее ипподрома.
– Сделайте меня директором, – потребовала вдруг Ребекка.
– Тебе нужно сорок семь голосов, – пробормотал Дарт, произведя несложные арифметические действия. – Любому директору нужно получить сорок семь, минимум.
– Предлагаю сразу избрать Конрада, – как будто ничего не слыша, повторила Марджори. – Он получает мои десять голосов.
Она обвела собравшихся взглядом, словно в поисках того, кто посмеет выступить против.
– Ладно, – сказал Айвэн. – Конрад, мои голоса за тебя.
– Наверное, я могу проголосовать за себя, – сказал Конрад. – Голосую своим двадцатью одним голосом. Это, э, пятьдесят два.
– Избран, – подытожила Марджори, наклонив голову. – Можешь теперь вести собрание.
Конрад моментально обрел утраченную было уверенность и весь напыжился, входя в новую роль.
– Тогда, я думаю, мы должны проголосовать за оставление Марджори в составе Совета. Это будет справедливо.
Возражений не последовало. Достопочтенная миссис Биншем выглядела так, будто готова сжевать на завтрак любого возражающего.
– Я тоже должен быть директором, – заявил свои права Кит, – у меня тоже двадцать одна акция. Голосую ими за себя.
Конрад прочистил горло:
– Предлагаю в директора Кита…
Форсайт несколько поспешно произнес:
– Это все равно, что напрашиваться на неприятности.
Конрад, не расслышав или предпочитая не слышать, торопливо продолжил:
– Двадцать один Кита, и, значит, мои двадцать один. Сорок два. Тетя?