Меж двух времен

Финней Джек

Воцарилось молчание; когда Кармоди заговорил снова, голос у него был совсем другой, тихий и сдержанный, едва ли не дружелюбный, словно, удостоив Пикеринга своим доверием, он теперь относился к нему почти как к равному.

— Сообщу вам секрет, о котором не догадывается ни одна живая душа. Меня преследует страх умереть в течение ближайших месяцев — если бы столь печальное событие и вправду произошло, полагаю, что жена моя очень скоро осталась бы без гроша. Они накинулись бы на мое состояние как коршуны, разорвали бы его на куски, растащили бы во все стороны. Жена ничего не смыслит в финансах, да, кроме того, в таких обстоятельствах женщина юридически не имеет возможности действовать с надлежащей скоростью, компетентностью и рассудительностью.

Я поставил на карту все, что имел, и скоро эта ставка начнет приносить проценты. Но в настоящий момент мои дела — без преувеличения — висят на волоске. Я не смею нынче отправиться в путешествие. Я боюсь заболеть хотя бы на неделю. Вы меня понимаете, сэр? Под гнетом ваших требований рухнет все здание. И все будет потеряно — абсолютно все. Подождите, — попросил он буквально дружеским тоном. — Призовите на помощь свое терпение, как вы это делали до сих пор, потерпите еще немного. А весной — не качайте головой, сэр! — повторил он восклицание Пикеринга, — весной я заплачу. Я сказал, что заплачу! Я заплачу вам больше, миллион с четвертью, но весной! Вы должны мне дать… Пикеринг ответил довольным смешком.

— Ничего я вам не дам, ничего! О, вы удивительный человек!

Вы, наверно, и сами себя убедили, что у вас нет выхода. Но я вижу вас насквозь — и дам вам срок до понедельника, не более. Я не могу ждать несколько месяцев, и вы знаете, почему. Неужели вы полагаете, что я этого не знаю? Вы полагаете, будто дружба между инспектором Бернсом и богачами нашего города не известна простым смертным? Да меня живо упекли бы за решетку! Не знаю, по какому обвинению, но я попал бы туда наверняка, дай я вам только время на это…

Голос Кармоди зазвенел от бешенства:

— Вы еще вполне можете угодить туда! Я действительно знаком с инспектором Бернсом!.. — Возникла пауза и за эти секунды Кармоди буквально проглотил свою ярость. — Время от времени я имел возможность оказывать ему небольшие услуги, так что предупреждаю вас…

— А я и не сомневался в этом. Все состоятельные люди в городе знакомы с инспектором Бернсом. Говорят, он разбогател благодаря одним только советам Джея Гулда, как играть на бирже. Но я с ним тоже знаком. Да будет вам известно, что меня однажды завернули от границ его вотчины на подходах к Уолл-стрит…

— Да неужели? — Кармоди рассмеялся грубо и зло.

— Вот именно завернули, — продолжал тихо Пикеринг. Несколько лет назад, когда я сидел без работы и, следовательно, слегка пообносился, я шел однажды по Бродвею в сторону Уолл-стрит — я надеялся подыскать там работу клерка. Однако у граничной линии, что проходит по Фултон-стрит, меня остановил полицейский.

— И правильно сделал, если вы походили на карманника или на нищего. Все знают, что Бернс не позволяет этой публике появляется в районе Уолл-Стрит — и хорошо, что не позволяет…

— Но я-то не был ни карманником, ни нищим! Так я и сказал полицейскому. Тот был еще молодой я вроде стал меня слушать. Как вдруг раздался голос из кареты, стоявшей у обочины. Мы повернулись туда — из окошка торчала голова Бернса. «Он что, препирается? Забирай его!» — приказал инспектор, и полицейский потянулся за дубинкой, а я повернулся и пошел восвояси. Не улыбайтесь! Этот инцидент обойдется вам в миллион! Я повернулся, мистер Кармоди, но лицо мое было белее мела, и глаза застилала пелена — я едва ли видел что-нибудь перед собой. Тогда я и решил, раз и навсегда, что будет день — я приду обратно к этой граничной линии, и полицейские будут козырять мне. Решил, что место мое — на той стороне линии, там, где Фиск и Гулд, Сейджес и Астор. Именно в тот день, хоть я этого и не знал тогда, я начал разыскивать вас…

Голос Пикеринга внезапно стал глуше; я понял, что он поднялся и, вероятно, повернулся к Кармоди лицом.

— Я вовсе не профан в финансовых делах, что бы вы там ни думали. Вам, безусловно, потребуется несколько дней, чтобы заручиться необходимой суммой. Сегодня четверг, и я даю вам срок

до конца понедельника — это два с половиной деловых дня. Три, если считать субботнее утро. Приходите сюда в понедельник. К этой самой скамейке. В полночь, мистер Кармоди, когда парк и улицы вокруг пустынны, — я хочу быть уверенным, что за нами никто не следит. И прихватите с собой саквояж с деньгами, иначе я разоблачу вас. Я и часа больше ждать не стану. Часа мне с избытком хватит на то, чтобы оказаться в редакции «Таймс», — еще одна короткая пауза, и я представил себе, как он показывает на здание на другой стороне улицы, — со всеми своими документами…

Молчание длилось шесть, восемь, десять, двенадцать секунд; я понял, что их уже нет, обогнул постамент и вышел на дорожку к самой скамейке. Они быстро шагали прочь из парка — один на восток, другой на север, к зданию городского суда, — а я стоял и смотрел им вслед, убежденный, что ни тот, ни другой не оглянется.

15

«Конечно, — подумал я, — совершенно не обязательно, чтобы контора Пикеринга находилась именно в том доме, откуда он на моих глазах вышел, но ведь это не исключается…» Я пересек Парк-роу и, приостановившись, бегло осмотрел здание. Никаких особых примет: обыкновенный, много видавший дом с плоской крышей, витринами на первом этаже и четырьмя одинаковыми рядами узких, тесно расположенных окон. Витрины были забрызганы грязью, нижние их половинки защищены ржавыми железными решетками, а рваные, выцветшие полотняные навесы над витринами прикручены к стене. Таких невзрачных зданий в нижней части Манхэттена немало сохранилось и поныне.

Впечатление все это производило удручающее. В витринах «Нью-Йорк белтинг энд пэкинг Ко» лежали груды серых картонных коробок и рулоны кожаных приводных ремней; рядом помещалась запущенная лавчонка канцелярских принадлежностей под вывеской «Вилли Валлах». В другой витрине беспорядочно громоздились большие стеклянные бутыли в решетчатых ящиках с этикетками «Польская вода» — что это за невидаль, хотел бы я знать; на стекле витрины проступало: «Оуэн Хатчинсон, посредник». Еще были «С. Грюн, портной», «Родригес и Понс, поставщики сигар» и уж не ведаю, кто и что еще.

Под окнами верхних этажей тут и там висели длинные узкие вывески, наклоненные вниз под углом к стене, чтобы их могли разобрать прохожие. По длине вывески различались в самых широких пределах — длина зависела, вероятно, от числа окон, каким располагала данная контора. Среди вывесок попадалось немало редакционных: «Скоттиш Америкэн» — под несколькими окнами четвертого этажа, рядом — «Удобрения, поля, фермы», чуть подальше — «Оптовик». Под окнами третьего этажа я заметил «Сайнтифик Америкэн», а у дальнего конца того же этажа была вывеска, по которой я скользнул глазами так же мимолетно, как и по всем остальным, но которую впоследствии — я не преувеличиваю — не раз видел в кошмарных снах, да и до сих пор вижу. Эта вывеска гласила: «Нью-Йорк обсервер».

Я поднялся по нескольким деревянным ступенькам, явно нуждающимся в покраске, толкнул тяжелые застекленные двери и попал в вестибюль, освещенный лишь тем светом, что проникал с улицы. Годы изрядно потрепали здание — изнутри его старость буквально лезла в глаза, да никто и не пытался скрыть ее. Деревянные половицы, уходящие в мрачные глубины первого этажа, были истерты — поблескивали шляпки гвоздей, — заляпаны грязью, табачными плевками, окурками сигар и навечно втоптанным мусором. Деревянная лестница слева находилась не в лучшем состоянии. На темно-зеленой оштукатуренной стене, заплатанной какими-то грязно-белыми пятнами, висел список арендаторов; еще один список красовался на стене у лестницы. В обоих отдельные фамилии были некогда начертаны с профессиональным мастерством, но теперь они выцвели, а местами и вытерлись; более поздние строчки были вписаны куда небрежнее, а одна просто нацарапана карандашом. Однако Джейк Пикеринг не значился ни в одном списке.