Метка Каина
Шрифт:
А Саймон тем временем искал сведения о католических сектах и польских скинхедах. Он пил слишком много кофе и разбирался в последних генетических исследованиях. Он отправил письмо по электронной почте Дэвиду во Францию и получил в ответ два сообщения. Эти письма были невероятно интересны и битком набиты информацией, но от них журналист стал еще острее ощущать опасность и чувство вины.
Саймон чувствовал себя виноватым, поскольку рассказал полицейским о Дэвиде, и все только потому, что Мартинес и его подруга, Эми, похоже, слишком боялись вмешательства стражей порядка. Все и везде были подозрительными, не достойными
Теперь же Саймон гадал, а может ли он на самом деле доверять Сандерсону. Ведь Томаски выглядел вполне надежным человеком, веселым и порядочным, Саймону он в общем нравился, но этот самый Томаски пытался его убить… Кто мог бы с уверенностью утверждать, что хозяева поляка не находятся где-то рядом? Насколько глубоко, насколько далеко Саймон забрался во все это? И куда все это тянется?
Это все не так-то просто, Куинн, это все не так-то просто…
Пять дней спустя, сидя за своим письменным столом и опять грезя наяву, Саймон услышал телефонный звонок. Ему звонила какая-то растерянная, едва ли не обезумевшая полячка. Это оказалась сестра Томаски. Ее английский был ужасающ, но смысл слов был очевиден: женщина сгорала от стыда за то, что сделал ее брат, она хотела принести извинения Саймону. Она добралась до него с помощью кого-то из полицейских, так она объяснила.
Куинн несколько минут вслушивался в искренние слезливые слова, цветисто выражавшие славянское горе, чувствуя себя очень неловко. Да, конечно, Томаски напал на Саймона, однако в результате брат этой несчастной женщины погиб. И что тут можно было сказать? «Ничего, не беспокойтесь, все не так уж плохо?»
Женщина все бормотала и бормотала.
— Эндрю был хорошим поляком, мистер Куинн! Хорошим человеком, отличным парнем! Правильным… — Ее слова вдруг затихли, перейдя в напряженное молчание. — Он любил smalecи piwo [51] . Он хороший. Обычный. Как все мужчины. А потом то место его изменило, оно его изменило…
— Простите?
— Да! Тот монастырь… тот монастырь, в Туретте, во Франции. — Послышался очередной сдавленный всхлип. — Когда он туда поехал, что-то случилось. Что-то очень плохое, и он стал другим. Przykro mi [52] . Мне очень жаль. Przykro mi…
51
Смалец и пиво ( польск.).
52
Извините меня ( польск.).
Снова послышались рыдания, и разговор прервался.
27
— Bonjour!
Дэвид, выглянувший на крошечный балкончик гостиничного номера, нервно ответил на приветствие учтивого французского джентльмена средних лет, сидевшего с экземпляром «Фигаро» на соседнем балконе. Мартинес с трудом улыбнулся, потом решительно повернул голову в другую сторону.
Поэтому Дэвид стал смотреть в другом направлении, в сторону морского горизонта Биаррица. Картина была впечатляющей: огромные золотые пляжи, обрамленные мерцающим кружевом набегающих на берег волн; архитектура, представлявшая собой смесь викторианских городских домов, бетонных казино и розовых оштукатуренных дворцов… Эта странная и нелепая путаница вполне соответствовала душевному состоянию Дэвида.
Они уже несколько дней прятались в этом отеле, пользуясь только телефонами-автоматами и время от времени выбираясь в интернет-кафе, чтобы получить электронную почту. Дэвид получил два сообщения от Саймона Куинна с кое-какими новыми сведениями. Очень полезными.
Но все равно его не оставляло чувство какого-то смещения. Из-за того, что он находился здесь. И его дезориентация подчеркивалась одним ошеломительным новым фактом: они с Эми начали спать вместе.
Это случилось на вторую ночь их пребывания в Биаррице. Они решили, что с них довольно сидеть в крошечных смежных комнатках их номера в отеле. И потому тихонько отправились к Скале девственницы, самой высокой точке на здешнем мысу, откуда открывался прекрасный вид. И когда они стояли там, робко глядя на фонари, и звезды, и луну над заливом, и на туристов, поглощающих омаров в ресторанчиках внизу, — Эми вдруг разрыдалась.
Ее слезы были совершенно понятны. Она не могла справиться с истерикой не менее получаса. Не зная, что делать, Дэвид проводил ее в свою комнату, и Эми, содрогаясь с головы до ног, зашла в его ванную комнату, чтобы принять душ. А он сидел у окна, прислушиваясь к тому, как льется вода по пластиковым занавескам душа. И начал уже беспокоиться — не случилось ли с ней чего?
А потом она вышла, завернувшись в белое гостиничное полотенце, с порозовевшим лицом и влажными волосами, и ее тело по-прежнему дрожало. Голубые глаза Эми были полны бесконечного горя; она окинула себя взглядом, потом посмотрела на Дэвида, открыто и невероятно печально. И сказала, что чувствует себя грязной, замаранной. Запятнанной.
Дэвид спросил почему. Девушка начала объяснять, потом умолкла; и, наконец, излила душу, и ее слова звучали прерывисто, но отчетливо. Она сказала, что все это потому, что она некогда любила Мигеля. А значит, во всем случившемся виновата она. Во всем. Из-за того, что она его когда-то любила, она отравляет все. Она стала нечистой.
На Эми не было ничего, кроме полотенца. Они находились в нескольких дюймах друг от друга. Дэвид ощущал тонкий запах французского мыла, исходивший от ее розовой кожи. Девушка снова содрогнулась, а потом повернулась к нему и прошептала:
— Мне не следовало любить Мигеля…
То, как она произнесла эти слова, как это прозвучало — необычно, низко, опьяняюще, сочно и уступчиво… И Дэвид ощутил приказ в ее голосе, и понял, что у него нет выбора: он наклонился вперед и коснулся губами ее влажного рта, и слово «Мигель» исчезло в поцелуе, яростном поцелуе, а потом его рука скользнула в ее мокрые светлые волосы, и между поцелуями Эми прошептала: «Очисти меня», и повторила еще раз: «Очисти меня», а потом прошептала: «Возьми меня…»