Месяц чернец
Шрифт:
– И ты поднимался? – скривила кикимора нос.
– Нет! Мне не дано. Но учитель мой это умел. Разумеется, посторонним волхвы ни за что не признаются. Простонародье должно верить, будто боги по-прежнему за ним приглядывают и наказывают за грехи. Иначе народец распустится и начнет безобразить. Но этой простецкой верой потчуют одних олухов. А я, как видишь, совсем не из них. Да, мое колдовство светлым не назовешь. Могу напустить лихорадку. Могу вызвать черта из преисподней. Случись что – даже беса могу на тебя натравить. Потому что во всех трех мирах кроме нечистых тварей
– Заблуждаешься, черный кудесник! – кикимора наставила на него кривой палец, похожий на ветку. – Тебе с твоим скудным умишком и невдомек, что Белая вежа опять ожила. Огонь в ее очагах разгорается. Боги дома! А значит – жди заслуженного наказания за всю бесовщину, которую ты натворил.
Немил похолодел. Он готов был заехать клюкой по крючковатому носу ведьмы, но рука его вдруг ослабела, и опустилась безвольно.
– Ты – пустое место! – перешла в наступление кикимора. – Ты ни на что не годишься. Твоя волшба – всего лишь обман легковеров. Даже в последние часы своей жизни, даже на грани издыхания я могу размазать тебя по углам. И князь со всей сворой холопов не сможет мне помешать.
Она вытянула когтистую лапу и ткнула в кудесника. Немил почувствовал, что горло его сдавила какая-то неведомая сила. В голову ударил жар, в ноги – холод, сердце затрепетало, но главное – он перестал дышать. Ведьма его не касалась, и все же он задыхался.
– По… помогите! – захрипел он, пытаясь сорвать со своего горла невидимый обруч, который стягивал его все туже и туже.
– Эй, вы, там! Что попрятались? Глядите во все глаза! – хохотала кикимора, обращаясь к отступившим подальше людям.
– Отпусти! – прохрипел Немил, чувствуя, что сдавивший его обруч становится горячим, как раскаленное железо.
– Что же ты не используешь колдовство? – издевалась кикимора. – Почему не зовешь бесов? Ты ведь это умеешь!
У Немила не оставалось сил, чтобы отвечать. Его выпученные глаза готовы были вот-вот лопнуть от напряжения. Лицо покраснело, как зрелое яблоко, ладони, наоборот, побледнели до синевы. Одним мановением руки кикимора загнала его в угол и поставила на колени. Велемудрова книга упала на пол и раскрылась на последних страницах – там, где в тринадцатом крыле таились запретные заклинания, начертанные особыми, колдовскими письменами.
– Вертлюжка, пусти его! – выкрикнула Ярогнева и замахнулась мечом.
Кикимора перевела кривой коготь с кудесника на княжну. Дева внезапно пошатнулась. Кровь отхлынула от ее лица, и она обеими ладонями принялась терзать свою шею, как будто разрывая невидимый огненный круг.
– Доченька, что с тобой? – испугалась Верхуслава, бросаясь к ней.
Этих мгновений хватило Немилу, чтобы вздохнуть чуть свободнее. Стоя на четвереньках, он перелистнул страницу, уткнулся в запретное заклинание – то самое, про которое Велемудр говорил когда-то: «ни в коем случае,
– За рекою черною стоит лес зачарованный. Живут в том лесу черти поганые: упыри, вурдалаки, водяные и злыдни. Собрались злые черти и нахлынули тучей темною на нас, людей добрых. Не спастись от них за стеной белокаменной, не убежать от них в сапогах-скороходах. Никого не боятся черти: ни ратника во оружии, ни богатыря могучего. А боятся они Лиходея Великого, что сидит в преисподней на высоком престоле. Ты приди, Лиходей, и уйми своих слуг-чертей. Забери, Лиходей, Вертлюжку-кикимору, унеси ее за Железный лес, за Смородину реку. Ты мне – работу, я тебе – плату. Клянусь заплатить всем, чего сам пожелаешь. Явись тотчас же, Лиходей, и работу свою соверши!
Все замолчали и уставились на кудесника, ожидая, что будет дальше.
– Ты что сделал, остолоп? – прошамкала кикимора.
– Уматывай, пока хуже не стало, – пригрозил Немил, стараясь затянуть время.
«В самом деле: что дальше? – вертелось у него на уме. – Откуда мне знать? Запретного заклинания прежде никто не читал. Наверное, кикимора сама должна улетучиться. Или кто-то ее должен выгнать? В заклинании что-то говорилось о Великом Лиходее…»
Кудесник похолодел. Нет, только не это! Великий Лиходей, царь бесов и хозяин преисподней, что властвует в пекле над душами грешников. Столкнуться с ним нос к носу – такого ужаса и врагу не пожелаешь.
Немил побледнел и растерянно завертел головой по сторонам. Какое счастье – ни одного постороннего! Ни чертей, ни лиходеев, ни упырей с их мышиными крыльями и гремучими костьми. Какая все-таки это радость: видеть знакомые, человеческие лица!
– Вот что, карга, – обернулся он к кикиморе. – Давай-ка, убирайся подобру-поздорову.
– Или что? – передразнила его Вертлюжка. – Ты вместо меня такое лихо накликал, какое и в страшном сне не приснится. Теперь хлебнешь горя, дурень!
– Пошла прочь! Не место тебе здесь.
– Мне, может быть, и не место. Зато ему место!
И кикимора указала корявым пальцем на белую печь в дальнем углу. Только теперь Немил заметил, что гнетущая тишина, прежде висевшая под низкими сводами палаты, разрывалась от яростного воя вихря, бесновавшегося в трубе. Печное устье пыхало в горницу клубами черной сажи, заволакивающей тусклые отблески свечек. Холодные рукава ветра врывались в палату и расползались по сторонам, будто стараясь захватить дворец вместе со всеми, кто сгрудился у длинного стола.
– Надо бы печку заслонкой загородить, – вымолвила Ярогнева.
Русана сорвалась с места, схватила железную крышку с гнутой ручкой, и вдавила ее в разверстую пасть печи. Немил бросился ей помогать, однако прикрыть печь заслонкой не удалось.
Порыв вихря собрался в ледяной кулак, хлестко ударивший по заслонке. Немил ощутил резкий толчок, который сбил его с ног и бросил на пол. Из печного устья вырвалась огненная струя и фонтаном прыснула в палату, разбрызгивая искры и сверкая языками пламени. Кошка взвизгнула и метнулась под стол, едва не сбив с ног Вертлюжку.