Месть негодяя
Шрифт:
— Выпей с нами, Майя, — предлагает Паша.
— Так рано? — вздергивает опытную бровку.
— Ничего не рано, мы же пьем.
— Действительно, — говорю, чувствуя, что голос звучит не естественно. — Почему бы вам не выпить с нами? Будем считать, что уже не рано.
— Однако, ты пьешь сок, — замечает, глядя на мой пустой стакан и полную рюмку.
— Я ждал тебя, чтобы выпить.
Подходит официант. Майя долго изучает меню и, наконец, заказывает глинтвейн. Я — пятьдесят грамм коньяку.
Как только приносят заказ, делаю добрый глоток и вдруг перестаю прислушиваться
Майя допивает глинтвейн, подзывает официанта, чтобы заказать еще, но глинтвейна больше нет. Тогда она заказывает мартини со льдом. А я — еще коньяку.
Паша допивает графинчик, собирается.
— Можно тебя на секунду? — зовет перед уходом.
Удаляемся к окну.
— Ну, как она тебе? — допытывается.
— Все хорошо, спасибо, друг…
— Точно? Справишься тут без меня? Если она тебе не нравится, так и скажи — можем вместе уйти… Не надо себя насиловать, мы тебе другую найдем, знаешь тут их сколько!..
Вдруг меня осеняет — Паша тоже живет в вымышленном мире и его мир очень отличается. Если я попытаюсь рассказать ему, что на самом деле меня сейчас волнует, он, наверное, решит, что я сумасшедший. Ну, и пусть! Это не помешает нам общаться и дружить, пока мы не желаем друг другу зла, по крайней мере, не на экране…
— Что за секреты? — удивляется, Майя, когда возвращаюсь один.
— Паша спросил, как ты мне? — отвечаю. Я стараюсь не врать по ерунде, чтобы верили, если вдруг придется врать по-крупному, а если все же вру по ерунде, то в виде шутки — так проще запутать следы. — И кстати, я не олигарх, а тоже актер…
Майя удивленно хмурит лобик:
— Но ты хотя бы из Москвы?
— Нет, я из Казани…
Звонит мой телефон. Это Настя.
— У нас слетели два объекта, поэтому у тебя завтра снова выходной, — сообщает. — Отдыхай!
Тем лучше!
Выходим на улицу. Так хорошо на улице после ресторана! Иногда мне кажется, в рестораны стоит ходить именно для того, чтобы потом почувствовать себя на улице хорошо… Обнимаю Майю, провожу рукой по волосам, прижимаюсь губами к щеке…
— Не сегодня, — шепчет, выскальзывая… Они часто выскальзывают, спасая нас от очередных тупиков, хотя, конечно, не подозревают об этом… Я люблю прощаться, зная, что навсегда, но такое везение выпадает редко…
Поднимаюсь в квартиру, валюсь на диван, собираюсь включить кино. Приходит письмо от Юли Гулько.
— Алеша, как твои дела, настроение?
— Привет! Все хорошо. Только немного р…
Хотел написать «немного работать устал», но палец сорвался, нажал не ту клавишу, и СМС ушла недописанная.
Юля поняла иначе:
— Вот
— Не знаю. А что?
— Как прилетишь, позвонишь?
Не думаю, что Юле так уж важно, позвоню я, когда прилечу, или нет. Возможно, у нее просто плохое настроение, и в данную минуту не с кем поболтать… Оставляю вопрос без ответа. Некоторые вопросы надо оставлять без ответа, даже если очень хочется ответить и есть что… А еще я знаю — конфету получает обычно тот, кому ничего не нужно, поэтому, если мне что-то нужно, стараюсь убедить себя, что нет…
Ставлю фильм «Плут». Через десять минут начинаю раздражаться. Зачем это снято? Зачем я убиваю время? Молодой комик Володя Павлик, играющий главную роль — деревянный, необаятельный, фальшивый. Полфильма прячет ледяные глаза под темными линзами очков… По роли требуется быть живым, а он безнадежен, как восковые куклы в музее мадам Тюссо… Хочется крикнуть:
— Зачем ты вылез на экран, парень? Что хотел сказать? Послушай, малыш, в этом деле нельзя без страсти!
А что это значит, быть живым? Мы много говорим об этом на съемочной площадке, предполагая, что говорим об одном и том же. Но так ли это? Очкарик из «Плута», скорее всего, считает себя Самым Живым из всех Живущих. Бедолаге и невдомек, что он труп…
Потом смотрю «Подмену» Клинта Иствуда. Потрясает сцена казни маньяка, убившего двадцать детей. Его ведут на эшафот, а он считает ступени. Их тринадцать. Он кричит, чтобы его не торопили — он хочет наступить на каждую. Когда ему на голову накидывают черный мешок и петлю, кажется, с этого момента экранное время тягучее и вязкое, как смола… Вновь мысленно возвращаюсь к моей роли. Родион угодил в тюрьму на целых шесть лет. Там его избивали, калечили, несколько раз приговаривали к смерти… Он выходит на свободу без копейки, морально и физически опустошен. Но он стоял с мешком и петлей на голове и знает цену жизни. А Филипп не знает. И проигрывает…
Вызываю такси и выдвигаюсь в центр. Минут двадцать у входа в ночной клуб жду Пашу. На улице так хорошо! Глубоко и шумно дышу, как будто не дышал целую вечность или делаю это в последний раз.
Поднимаемся с Пашей на лифте на третий этаж. Сколько тысячелетий хожу по ночным клубам и все никак не могу привыкнуть, когда порой туда надо подниматься на лифте. По-моему, для ночных клубов больше подходит, чтобы туда спускались, и чтобы кабины лифтов не чинно и размеренно катились по вертикальным рельсам, а чтобы проваливалась под ногами и летели в свободном падении… Протискиваемся к стойке, находим пятачок, чтобы приткнуться, усаживаемся на высокие тумбы, делаем заказ.
— Как здорово мы с тобой устроились, — обращаюсь к Паше. — Сидим, всех видим, а нас для них просто нет. Очень это люблю. Странно, что я актер, да? Мне больше подходит сидеть в засаде…
Кстати, моя воинская специальность — разведчик. Иногда мне кажется, что я все еще сижу в засаде и наблюдаю за людьми. Двадцать четыре часа в сутки, без перерыва на обед и отдых. И за собой наблюдаю — это не менее интересно. В каком-то смысле, я все еще разведчик.
Закуриваем сигары. Рассматриваем девушек.