Месть Бела
Шрифт:
— Нас дотолкали до сарая, сооруженного из знакомого мне по кхитайским странствиям дерева, — возобновил киммериец свое повествование. — Из бамбука. Помнишь, я такое обнаружил на берегу ручья?
— Да помню! Как такое забудешь. Вообще-то, бамбук — это трава, Конан. И, кстати, мебель из бамбука продается у нас в Шадизаре. На улице святого Лого, у торговца экзотическими товарами Ича Гри.
— Какая же трава, Симур. Скажешь тоже! — Конан снисходительно рассмеялся. — Бамбук большой, выше человеческого роста,
— Ладно... Какая, впрочем, разница, Конан из Киммерии, — почему-то устало проговорил Симур. — Вернемся к тюрьме из бамбука, до которой вас дотолкали. Это же была тюрьма, а не трактир со всеми удобствами, правильно я понимаю?
— Да, правильно...
Бамбуковая тюрьма напоминала зверинец с идущими одна за другой клетками, вот разве что прутья были не из железа. В одну из тесных клеток впихнули Конана, в соседнюю — Апрею. Зашуршала под ногами солома, от той же соломы потянуло гнилью.
Дикари же, избавив себя от пленников, подошли к еще одной клетке, тоже соседствующей с узилищем киммерийца, и что-то со смехом довольно долго говорили в ее полумрак. Из полумрака никто не отзывался, да, судя по всему, дикари не очень-то и ждали ответа. Сказали, рассмеялись по своему обыкновению и отправились восвояси, горячо обсуждая, не иначе, события последнего дня. А возле клеток возобновил прогулку преисполненный важности сторож. За пояс у него был заткнут меч, в руках он вертел в руке какие-то палки, соединенные между собой цепочкой.
Стена, разделяющая клетку Конана и Апреи, была сооружена, понятное дело, из бамбуковых палок, между которыми имелись зазоры. Не великие зазоры, руки не просунешь, но пальцы пройдут.
— Апрея, — позвал Конан, — подойди к стене, поднеси руки.
Раздался тяжелый девичий вздох, зашуршала солома, приминаемая маленькими ступнями.
— Зачем ты утащил меня в Нижний дом, — донесся тихий и растерянный голос лесной лучницы. — Ты только продлил мучения.
— Подвинься ближе и подними руки повыше. — Пальцы Конана дотянулись до узла на веревках, опутывающих тонкие девичьи запястья. Придется повозиться, но, похоже, времени у них в запасе предостаточно. Глаза киммерийца понемногу приноравливались к полумраку клетки, хотя вряд ли из этого можно было извлечь какую-то серьезную пользу... — Рано вешать нос и вкладывать мечи в ножны. Я уверен, Апрея, мы еще не добрались до нашего последнего дома. Считай, что нынче мы просто остановились на постой. Распутаемся и выпутаемся. Вот только жаль, что мы ничего не знаем об этих узкоглазых. Кто они такие, за кого нас принимают, как обычно поступают с пленниками. Побольше ясности нам бы не помешало.
Страж, прошествовав мимо, бросил взгляд на то, чем заняты узники. Разглядел или не разглядел — неизвестно, но он отвел взгляд как ни в чем не бывало. А может, не дано ему указаний следить, чтобы узники ни в коем случае не распутались. Не беда, если и распутаются — куда ж они денутся...
— Эй! — позвали из той клетки, что примыкала к узилищу киммерийца с другой стороны.
— Я помогу вам с ясностью. Вы знаете, что сказали мне воины шогуна Изидо?
— А ты сам-то кто? — бросил за спину Конан, не прерывая
— Они сказали мне, что два строптивца — это слишком много, — таинственный невольник пропустил вопрос Конана мимо ушей. — Но если мы такие храбрецы, какими себя показываем... — они имели в виду меня и тебя, черноволосый... — так вот, если мы такие храбрецы, то нам милостью шогуна даруется одна жизнь на двоих. Ее мы должны разыграть завтра поутру в честном поединке. Оставшегося в живых они отпустят, чтобы тот передал шогуну Ямото, что шогун Изидо милостив, справедлив и всегда готов видеть у себя шогуна Ямото, когда тот захочет признать Изидо своим повелителем...
— Ты научился разговаривать на их языке, брат? — вдруг сказала Апрея. Сказала просто, буднично, словно нисколько не удивлена была встрече с родным братом, которого до сего дня почитала за мертвого. А впрочем, сможет ли теперь что-либо поразить лесную женщину — после того, как в одночасье рухнули ее прежние представления о жизни?
— Да, за семь лун я освоил их язык, сестра, — отозвался из своей клетки брат, равно не проявив ни удивления, ни буйной радости от встречи с сестренкой. — Зачем ты отправилась на поиски, почему не осталась дома? И кто это с тобой?
— Отец погиб от рук людей из Серого гнезда, Порк.
«Видимо, это их семейная особенность — ускользать из-под вопросов и гнуть что-то свое», — усмехнулся про себя Конан, наконец распутавший узлы на запястьях Апреи.
— Посмотри на плод любого дерева, сестра. Рано или поздно плод падает. Причины падения разные, итог же один. Смерть. Но жизнь и смерть меняются местами. Плод становится землей. Или, если он созрел, из его семечек вырастает новое дерево. Или его срывает чья-то рука и плод становится частью живого существа. Смерть, и свою, и чужую, надо принимать так же спокойно, как переход по мосту от берега к берегу.
— Кто тебя научил этим мыслям, брат?
— Очень интересное миропонимание, — изрек Симур, прижимаясь к стене дома. — А ты не спросил, в чем тогда он видит смысл бытия: в том, чтобы упасть зрелым фруктом, или как можно дольше продержаться на ветке, дождаться, пока она сама не пересохнет?
Они оба прижались к дому на тесной улочке, пропуская на ходу резвящееся шествие из акробатов, жонглеров, наездников, карликов и прочих циркачей, а также из сопровождающих их гуляк. Шумная, пестрая толпа несомненно держала путь к базарной площади Шадизара, где сегодня целую ночь будет нарушать городской покой последнее веселье заканчивающегося праздника.
— Я сказал Апрее, чтобы брата слушала, да не забывала мои руки распутывать, — повернулся Конан к Симуру. — А потом говорю Порку этому, беглецу из отцовского гнезда...
— Про грушу на дереве и про жизнь со смертью — это очень интересно послушать, приятель. Но ты, Порк, ответь мне, Конану из Киммерии, с которым собираешься завтра биться насмерть, что это за место такое? Кто такие эти узкоглазые дикари, шогуны твои и вообще ты сам-то что, семь лун тут сидишь в клетке? Бьешься насмерть со всеми подряд или только нас и ждал?»