Месть Бела
Шрифт:
Апрея, кстати, впервые в жизни оказалась в седле, но получалось у нее неплохо. Видать, проворство и ловкость, приобретенные на деревьях, оказались очень кстати и при езде верхом. К тому же рядом с ней скакал брат и как мог помогал ей.
«Вон там, — сказал Порк, повернувшись ко мне. — У камня. Дальше тот поворот. Сразу за поворотом развилка».
Порк знал путь, которым мы двигались. Это давало нам кое-какое преимущество. Приближался важный момент. Или наша уловка сработает, или придется скрещивать оружие с противником, превосходящим нас числом.
И
А почему бы и не вернуть, не сделать шогуну подарок? К тому же пока он меч подбирает, мы выиграем еще миг другой. А нам позарез нужен этот миг...
Я забросил любимый меч вождя в придорожные кусты. И мы тут же припустили лошадей. А сзади уже грохотали копыта отряда джаданов.
Мы промчались поворот, о котором говорил Порк. Добрались до развилки. От основной дороги ответвлялась, ныряя в лес, узкая просека. Мы свернули на просеку. Проехав по ней несколько шагов, я и Апрея соскочили на землю. Порк всадил пятки в бока своего скакуна, мы ударами по крупу отправили за ним своих, «опустевших» лошадей. На слова времени не тратили. Все уже было сказано, обговорено этой ночью.
Ночью же мы и разыграли с помощью короткой и длинной палочек, кому отвлекать джаданов, кому уходить по лесу с Апреей. Отвлекать выпало Порку.
Мы с Апреей притаились за кустами. Сквозь просвет была видна просека. Ждать пришлось очень недолго. Вскоре донесся топот копыт, гортанные крики подгоняющих лошадей джаданов, и мимо нас промчался отряд преследователей во главе с шогуном Изидо.
Лесная просека представляла собой узкую, заросшую тропу, которая вдобавок и петляла. Поэтому мы вправе были рассчитывать на то, что джаданы нескоро смогут увидеть спины беглецов и открыть для себя, что две из трех лошадей пусты. Порк намеревался, если получится, достигнуть, уведя за собой джаданов, какого-то там ручья, загнать лошадей в заросли и дальше уходить джунглями пешком. А встретиться мы должны были уже на землях шогуна Ямото в охотничьей хижине. Хижину ту, следуя указаниям Порка, вроде бы как обнаружить труда не составляло. Надо было лишь топать по большой дороге до скалы, что нависает над округой, взобраться на нее — ну уж не нам, сынам Киммерии, бояться скалолазания — сверху найти выгоревший лес, и сразу за ним стоит то пристанище охотников.
Ну вот, Симур... Пропустив погоню джаданов, дождавшись, пока крики и стук копыт затихнет вдали, мы с Апреей тронулись в путь. Если б джаданы почему-то там вернулись на прежнюю дорогу, мы услышали бы их издали и шмыгнули бы в лес, спрятались бы за камень, залегли бы в траве. Однако не только джаданов, но и никого другого мы так до самой скалы не услыхали и не повстречали.
Представь себе, Симур, но мне не пришлось уговаривать и подгонять лесную женщину — мол, потерпи, сожми зубы, после отдохнем. Она не просила привалов, не валилась на обочину со словами «все, больше не могу, делай со мной что хочешь, но с места я не сдвинусь».
Уже начали сгущаться сумерки, когда мы достигли той самой скалы. Она оказалось не слишком высокой и со множеством уступов, так что я два счета взобрался на ее вершину. И сразу увидел черное пятно сгоревшего леса, за которым, если Парк ничего не напутал, стоит охотничья хижина.
Да, хижина стояла. На поляне, возле ручья, небольшим водопадом стекающего с каменистого холма. Мы устремились не к бамбуковой постройке, крытой пальмовыми листьями, а к водопаду. Пить и смывать дорожный пот, перемешанный с пылью...
— Между прочим, по поводу водопадов, — Симур пощелкивал ногтем по пустому кувшину, — и водоворотов. «Розовые льдинки», конечно, не растают, зато еще немного, и мы сами можем утонуть в водоворотах, чтоб не всплыть до утра. Посему, мой друг Конан-киммериец, предлагаю, пока не поздно, сменить заплеванный погребок с гнусным трактирщиком на «Льдинки», утопающие в ароматах розового масла и в счастливом женском смехе.
— Пошли, — только и сказал Конан.
Пошли. По дороге варвар успел рассказать своему собеседнику о том, как он, оставив Апрею у холодной, хрустально чистой воды, вошел в бамбуковую хижину.
Конана встретила охотничья простота жилища: сделанные из все тех же стеблей бамбука лежанка, стол и лавка, на лежанке навалена сухая трава, на столе лежит засохшая лепешка, к стене прислонены заостренные колья для охотничьих ям. Еще киммериец обнаружил в углу под горкой хвороста крошечный мешочек с солью. Именно тогда, когда Конан бросил соленую находку на стол, снаружи раздался испуганный крик лесной лучницы.
Конан вылетел на улицу, на ходу вырывая меч из ножен и отбрасывая ножны. Поляна, водопад, обнаженная и мокрая девичья фигурка. И три темные фигуры, выскальзывающие из леса на поляну. Одного из них Конан узнал сразу. Изидо. Как не узнать!
Некогда было думать, откуда они здесь взялись. Причиной ли тому предательство Порка, или из Порка вырвали признание пытками, или вмешалась какая-то случайность. Это уже было неважно.
Не удостоив женщину большего, чем беглый взгляд, джаданы устремились навстречу бывшему пленнику. А киммериец, подняв меч, бежал на них. Закат отбрасывал на арену неминуемой схватки зловещий кровавый отсвет...
— Поверь, Симур, за моими плечами столько битв и поединков, что подсчитать их не взялся бы ни один звездочет, — сказал Конан, купивший по дороге у уличного торговца кулек обсыпанных сахаром орешков и теперь забрасывал по орешку в рот. — И против троих выходить мне не впервой. Случалось противников и поболее. И не только человеческого рода. Когда доходит до боя, рука, ноги, да и все тело работает без подсказок, само по себе. Чаще всего, Симур, исход схватки решается всего за несколько ударов сердца. Это описание занимает не один глоток вина, а сам бой чаще всего заканчивается через несколько взмахов меча. Разумеется, случается и повозиться...