Мешок в три пуда
Шрифт:
И теперь также. Онъ обо всемъ забылъ. Чтобы не видть больше широко раскрытыхъ глазъ Шашки, онъ собрался выбраться изъ избы, для чего положилъ пустой мшокъ подъ мышку и вышелъ. Состояніе его головы въ эту минуту было вотъ какое. Шелъ онъ по рыхлому, проваливающемуся подъ ногами снгу и думалъ: «хлбца бы»… Это было его id'ee fixe. Затмъ онъ вспомнилъ объ управляющемъ, которому былъ кругомъ долженъ, и подумалъ: «а не дастъ»… Дальше Савося ни о чемъ больше не хотлъ и думать, и направилъ шаги въ имніе къ Тараканову, хотя и не надялся у него насыпать мшокъ.
Савося совсмъ не думалъ о томъ обстоятельств, что Таракановъ, запутавшій въ сть всхъ окрестныхъ мужиковъ, давно поймалъ и его; ему надо было раздобыться
Батюшка долго стоялъ съ нимъ и попрекалъ.
— Христопродавецъ ты эдакій! — говорилъ онъ — забылъ совсмъ храмъ-то Божій. Когда ты принесешь мн полтинникъ? Ты подумай: вдь ты православный, а между прочимъ нерадніе твое къ нуждамъ духовнаго отца твоего дошло до непотребности. Іуда Искаріотъ, жалко, что-ли, теб?
Савося стоялъ потерянно, мигалъ глазами и не могъ слова вымолвить въ свое оправданіе. Онъ сознавалъ справедливость грознаго нападенія батюшки и молчалъ.
— Клятвопреступникъ! — сказалъ сурово батюшка, — зачмъ ты обманываешь?
— Ваше благословеніе! Я уплачу, за все уплачу, только бы мн передохнуть… Вся причина въ мшк, нту у меня муки, а то я все уплачу, — возразилъ Савося.
Батюшка покачалъ головой. Онъ соображалъ: поврить еще разъ Быкову или нтъ. Онъ поврилъ. Савося глубоко вздохнулъ, когда батюшка отпустилъ его, и онъ могъ продолжать свой путь. Шапку онъ надлъ на голову, а мшокъ оставилъ подъ мышкой. Но онъ былъ еще разъ не надолго задержанъ. Увидалъ его староста и закричалъ ему издали, чтобы онъ явился нынче въ волость, куда Баряновскій баринъ прислалъ требованіе — взыскать съ Савостьяна Быкова долгъ, описавъ часть его имущества. Савося, однако, отнесся къ словамъ старосты равнодушно, хотя не преминулъ издалека крикнуть, что «дай срокъ, онъ все уплатитъ». Про себя же проговорилъ;
«Ишь, жидоморы! Ладно!»
Впрочемъ, возмутился онъ только наружно, а внутренно давно забылъ, что его разрываютъ на части, и думалъ только о предстоящей просьб у Тараканова. Къ нему онъ и продолжалъ идти. Путь былъ не далекій, версты въ дв по растаявшему снгу; онъ скоро поплелся туда. Дойдя до конторы, гд можно было увидать «управителя», онъ остановился сперва у крыльца и заглянулъ внутрь сней. Никого не было. Недалеко рабочіе стучали топорами, но онъ боялся кого-нибудь спросить. Постоявъ около двери, онъ попятился, пощупалъ мшокъ подъ мышкой, обошелъ затмъ всю контору кругомъ, заглянулъ въ каждое ея окно: онъ боялся получить, вмсто хлба, «по шеямъ».
— По какому длу? — спросилъ «управитель», вдругъ замтивъ мужика, туловище котораго оставалось за дверью, а голова была выставлена впередъ.
— Насчетъ муки… подъ работу бы… я уплачу, — сказалъ Савося и осмлился цликомъ показаться управителю.
— Ты просишь подъ работу денегъ?
— Какъ угодно вашей милости… мучки бы, оно лучше… я и мшокъ захватилъ… три пуда въ немъ въ аккурат…
Савося при этихъ словахъ и мшокъ показалъ управителю, какъ неотъемлемую часть себя, посл чего сталъ выжидательно смотрть на Тараканова.
— Дуракъ! — рзко сказалъ «управитель» и презрительно посмотрлъ на мшокъ. — Я не торгую хлбомъ. Если хочешь, бери деньгами. Сколько теб надо и подъ какую
— Быковъ, Савостьянъ Быковъ.
— Быковъ? Посмотримъ. Ты, кажется, такъ много долженъ, что у тебя остается описать имущество.
Управляющій сталъ рыться въ книгахъ.
— Я уплачу… врно уплачу… сумлнія я не люблю… — возразилъ Савося, равнодушный къ угроз «управителя».
— Я такъ и зналъ! За тобой числится, гусь лапчатый, девяносто шесть рублей сорокъ четыре копйки! — возразилъ управляющій.
Но и это не произвело на Савосю ни малйшаго впечатлнія; онъ равнодушно выслушалъ цифру неоплатнаго долга, удивляясь только тому, что о ней совсмъ забылъ.
— Мы уплатимъ… дочиста зароблю. А какъ теперь сть у меня нту, я и пришелъ… сдлайте божескую милость, дайте передохнуть!
— Денегъ я теб больше не дамъ! — возразилъ «управитель». — Съ вами, чертями, одно мученье-, нахватаете, а потомъ лови васъ… Ну, да погодите, вы мн кругомъ должны; если лтомъ не пойдете на работу ко мн, такъ я у васъ все опишу, и изъ деревни-то вашей выгоню васъ. Довольно вамъ обманывать… Ну, пошелъ!
— Я все зароблю… мн бы передохнуть, а я все уплачу… Господи милостивый! дайте срокъ, все представлю въ аккурат… А сть мн желательно.
— Ступай вонъ!… Или, лучше, вотъ что, — вдругъ перебилъ себя управляющій:- у меня сейчасъ строится амбаръ, ваши же работаютъ; такъ ступай на работу и получишь вечеромъ гривенникъ. Иди.
Управляющій отдалъ приказъ одному рабочему отвести Быкова въ амбаръ. Савося безъ слова пошелъ вслдъ за рабочимъ. Онъ не удивился тому, что его поймали и ведутъ на даровую работу; онъ былъ пораженъ только тмъ, что хлба у него все-таки нтъ, и переложилъ мшокъ подъ лвую мышцу. Во всемъ остальномъ онъ былъ спокоенъ. Ни тни протеста противъ «управителя», который распоряжался имъ, какъ бревномъ, необходимымъ для вновь строющагося амбара. «Управитель» закупилъ его, какъ и всю его деревню, таскалъ ежегодно по мировымъ судамъ, грозилъ описать его имущество, каждое лто пользовался его трудомъ даромъ, и Быковъ ничего этого не понималъ. Не понималъ, что вокругъ него творится, за что его мучатъ, почему и когда онъ попалъ въ каторжники, отчего и съ какихъ поръ у него нечего сть. Кругомъ него носилась мгла, сквозь которую онъ видлъ одинъ пустой мшокъ, который надо бы было наполнить во что бы то ни стало. Свой разговоръ онъ про себя формулировалъ такъ: «Не далъ, жидоморъ!» Больше мыслей у него не было.
Работникъ Тараканова привелъ его на мсто постройки амбара. Тамъ уже съ ранняго утра стучали топоры, шуршала пила, таскались бревна, гремли жестяные листы, предназначавшіеся на крышу, рылась канава. Работа кипла, производимая такими каторжниками Тараканова, какъ и Быковъ. Вс они старались даромъ, потому что давнымъ-давно задолжали въ контору имнія до смерти. Подобно Савос, имъ также «передохнуть» было некогда; подобно ему, они съ такимъ же равнодушіемъ и безпамятствомъ относились къ своему каторжному положенію, сдлавшемуся для нихъ столь же обычнымъ, какъ ихъ собственная стихія. Между ними и ихъ многочисленными хозяевами шла глухая борьба, но замчательно, что эта борьба велась ими безъ всякаго протеста… Борьба безъ протеста — очевидная нелпость, но по отношенію къ таракановскимъ мужикамъ невозможность превратилась въ неизбжность. Они собственно не боролись, а убгали отъ борьбы. По лтамъ, въ страдную пору, они уклонялись отъ даровыхъ работъ на Tapaканова, бгали отъ его посыльныхъ обманнымъ образомъ и вообще старались что-нибудь урвать изъ дорогого времени, отлынить отъ обязательствъ, взятыхъ ими на себя зимой. Но вс эти ухищренія ни къ чему не вели. Сила была на сторон Тараканова, чмъ онъ и пользовался, устраивая лтомъ на своихъ мужиковъ организованную охоту, отрывалъ ихъ отъ собственныхъ работъ и гналъ къ себ. Вотъ какая была ихъ борьба.