Мешок в три пуда

Каронин-Петропавловский Николай Елпидифорович

Борьбу мужики не могли вести потому еще, что они не знали, что могли и чего не могли, какія имли права и какихъ правъ имъ не было дано; они думали, что они на то и созданы, чтобы за ними охотились, ловили ихъ, засаживали; въ силу такого убжденія, они могли только отлынивать и въ то же время сознавать, что Таракановъ въ своемъ прав, а они нтъ, потому что все это доказывалось росписками, написанными по закону и обязывавшими ихъ на египетскія работы вполн законно. И когда Таракановъ исполнялъ этотъ законъ, сгонялъ ихъ силою росписокъ на египетскія работы, они боле не сопротивлялись, шли и начинали косить, жать, молотить, рыть канавы, чмъ борьба и оканчивалась. Отъ всего этого, кром сознанія своей виновности передъ Таракановымъ, мужики ясно видли въ себ необычайную глупость, потому что сами лзли въ Тараканову, а не онъ къ нимъ, отчего сумятица

въ ихъ головахъ еще боле усиливалась. Понятно, что необходимость брала свое: они продолжали лзть къ Тараканову и отлынивать отъ его обязательствъ, тотъ ихъ ловилъ и заставлялъ ихъ чувствовать, какіе они обманщики, дурачье, пропойцы. Вмст съ сознаніемъ своей немощи и глупости, мужики доведены были до сознанія ихъ недобросовстности.

Вс описанныя сейчасъ явленія относятся къ небольшой мстности, состоящей изъ нсколькихъ деревень, и потому, можетъ быть, ихъ нельзя обобщать; въ сосднихъ съ этими мстностями совершаются, можетъ быть, другія удивительныя явленія, но въ описываемомъ округ эти явленія вполн утвердились и приняли чрезвычайно своеобразный характеръ. Подъ вліяніемъ ихъ, жители доведены до каторжнаго состоянія, усвоили себ положительно звриный образъ жизни. Они перестали понимать вообще, что съ ними длается, и искали одного только дневного корма; не было корма — они метались въ поискахъ за нимъ; былъ онъ у нихъ — они больше ни о чемъ не заботились, вообще равнодушные къ жизни. Это не есть обыкновенная погоня за улучшеніемъ «своего матеріальнаго благосостоянія», это — просто исканіе корма, необходимаго вотъ сейчасъ, въ этотъ день, а что будетъ въ слдующій день — плевать. Они перестали о себ заботиться, потому что перестали видть себя, и заботились лишь о пищ. Эту заботу они понимали такъ узко, что, кром временнаго удовлетворенія потребности, ничего не желали, — такъ замершая мысль ихъ съузилась. Они шатались всюду, гоняясь за пропитаніемъ, рыскали за кускомъ ко всмъ людямъ, отъ которыхъ его можно получить, хватали новыя обязательства, но никогда не задумывались даже о ближайшемъ будущемъ. Сами они съ каждымъ годомъ нищали, но нищета мысли ихъ была еще поразительне: мысль о дневномъ корм сдлалась единственною мыслью, которою они жили. Чтобы дойти до такого звринаго состоянія, нужно было пережить раньше этого долгіе годы, въ продолженіи которыхъ замерла всякая человческая мысль, кром одной, ежедневно подсказываемой пустымъ животомъ; нужны были годы страданія, чтобы получилось полное безчувствіе къ нему, нужны были, наконецъ, нечеловческія условія жизни, чтобы явилось пренебреженіе къ ея улучшенію.

Разумется, Савостьянъ Быковъ не могъ въ данную минуту заботиться о какой-нибудь другой цли, кром той, ради которой онъ попался глупйшимъ образомъ на глаза Tapaканова. Но, разъ попавшись на работу и очутившись возл строющагося амбара, онъ принялся старательно и добросовстно исполнять приказъ десятника работъ, который далъ ему въ руки лопату, указалъ, гд слдовало копать, и сказалъ: «На, вотъ, копай, да смотри, идолъ, не прокопай глыбже»; посл чего Савося безъ устали, до самаго обда, металъ землю изъ назначенной ему ямы.

Шапку, полушубокъ и мшокъ онъ сложилъ на краю ямы, въ которую былъ погруженъ, и иногда поглядывалъ на свои вещи, чтобы ихъ «не сперли». Но всего больше его смущалъ мшокъ; при вид его, ему приходило на мысль сбжать изъ ямы, скучно ему стало копать землю. Онъ едва дождался обда. Обдомъ его не обидли; пришелъ онъ на работу позже всхъ, но наравн со всми получилъ порядочную краюшку хлба и сколько угодно квасу. Только квасъ не шелъ ему въ горло, очень ужь онъ проголодался. Онъ слъ возл своей ямы и, не сводя глазъ съ нея, медленно жевалъ. Хлбъ ему очень понравился.

Вдругъ ему вспомнились Татьяна и Шашка. Онъ поглядлъ на краюшку, которая подходила въ концу, — еще нсколько времени, и онъ сжевалъ бы ее всю. Этотъ осмотръ образумилъ его и, должно быть, поразилъ его, въ связи съ воспоминаніемъ о Шашк, такъ сильно, что онъ тутъ же пересталъ сть и положилъ оставшійся кусокъ въ свой мшокъ.

Но оставшаяся часть краюшки была бы безполезна, еслибы не была отнесена домой, гд ей обрадуются. А какъ ее отнести? Савося задумался и долго смотрлъ въ выкопанную яму. Наконецъ, ему скучно стало, а, между тмъ, ршеніе сбжать съ работы созрло окончательно. Онъ стряхнулъ съ подола рубашки крохи, высыпалъ ихъ въ ротъ, перекрестился, показывая тмъ, что обдъ онъ кончилъ благополучно, и всталъ. Недалеко стоялъ десятникъ. Савося положилъ мшокъ

подъ мышку и попросилъ у него отлучки. «Я сей секундъ», — сказалъ онъ десятнику. Тотъ отпустилъ, не подозрвая обмана со стороны такого робкаго мужичка.

Савося пошелъ на зады и оттуда далъ тягу. Черезъ полчаса онъ былъ уже дома и былъ радъ, что не пришелъ съ пустыми руками. Сама Татьяна, впрочемъ, не воспользовалась краюшкой; она всю ее отдала Шашк, которую въ первый разъ въ этотъ день приласкала; она гладила ее по голов все время, пока та ла. Забота о своихъ дтяхъ у Татьяны была въ эту минуту сильне желанія удовлетворить голодъ. Благодаря этой же забот, она и посмотрла въ пустой мшокъ.

— Нту? — спросила она у Савоси.

— Нту. Не даетъ. Знаю, говоритъ, я васъ… такой анаема! — задумчиво проговорилъ Савося.

Но это все, что было сказано относительно Тараканова; о томъ же, что онъ былъ пойманъ на работу по обязательствамъ и что онъ отъ вновь строющагося амбара утекъ обманнымъ способомъ, Савося даже не упоминалъ; безусловно нельзя сказать, чтобы онъ имлъ въ намреніи скрыть это обстоятельство, онъ просто забылъ о немъ, всецло поглощенный мучительнымъ соображеніемъ насчетъ того, куда ему посл этого толкнуться. Оставаться дома ему было очень скучно. Поэтому онъ посидлъ въ изб не долго и отправился, снова взявъ мшокъ подъ мышку.

Былъ у него въ смежной деревн еще одинъ человкъ, который вообще внушалъ ему страхъ, а теперь надежду. Это былъ богатый мужикъ, давно купившій Савосю (кто его не купилъ?) и каждое лто заставлявшій его работать на себ. Случалось иногда такъ, что Савося былъ разрываемъ на нсколько частей, понуждаемый съ одной стороны Таракановымъ, съ другой — Барабановскимъ бариномъ, съ третьей — богатымъ мужикомъ, тогда Савося предавался на волю Божію: кто успвалъ его раньше захватить, къ тому онъ и шелъ, но чаще всего успвалъ завладть имъ богатый мужикъ, а вс другіе оставались на нкоторое время обманутыми Савосей. Это происходило отъ того, что Таракановъ былъ силенъ по отношенію къ масс; онъ не обращалъ вниманія на потерю нсколькихъ рабочихъ, и не было разсчета у него гоняться за каждымъ рабочимъ; имніе его большое, и для работы въ немъ онъ ловилъ оптомъ, точно также какъ и грозилъ описаніемъ имущества оптомъ, вразъ всмъ окрестнымъ деревнямъ, вслдствіе чего Савос нердко удавалось обманывать его. Отъ богатаго же мужика ему не было никакой возможности увернуться, тотъ самъ былъ въ этихъ длахъ опытенъ, пройдя предварительно школу каторжнаго труда; поймавъ лтомъ Савосю, онъ такъ и сидлъ надъ нимъ, — сидлъ и клевалъ его въ продолженіе всего времени, пока длилась работа, и выматывалъ изъ него душу и долгъ.

Все это Савося теперь смутно чувствовалъ, его пугала лютость богатаго мужика, но боялся онъ не того, что тотъ заброситъ на него новое обязательство на приближающееся лто, а того, что онъ теперь его обидитъ: «хлба не дастъ, только надругается, анаема», и, пожалуй, задаромъ еще заставитъ работать. Савося не могъ отдать себ отчета, почему богатый мужикъ надругается надъ нимъ; онъ только смутно сознавалъ или, скоре, предчувствовалъ, что какія-то непреодолимыя, стихійныя силы владли имъ, гнули его къ земл или разрывали его на части; онъ едва успвалъ «передыхнутъ», но ему никогда не приходило на мысль, что съ этими силами могъ онъ бороться и что Таракановъ, богатый мужикъ, вс управители и хозяева были имъ же самимъ обращены въ фетишей, которыхъ онъ страшился, заклиналъ и приносилъ имъ жертвы въ вид каторжнаго труда.

На этотъ разъ судьба избавила его отъ новаго испытанія, освободивъ его на этотъ день отъ богатаго мужика, отъ Taраканова и отъ всхъ его хозяевъ. Этотъ день былъ счастливъ для него, и онъ никогда не забудетъ его… Шелъ онъ по рыхлому снгу, проваливавшемуся подъ его ногами, и вдругъ вспомнилъ Ваську и Ванюшку, которые отправились за кусочками по тому же направленію, по которому теперь онъ шелъ и самъ. Тогда ему стало скучно идти одному; онъ ршилъ, что идти къ богатому мужику не стоитъ, потому что «Васька и Ванюшка, Богъ дастъ, что ни на есть принесутъ» и прокормятъ въ этотъ день всхъ. Съ этимъ скорымъ ршеніемъ онъ повернулъ было назадъ, какъ вдругъ вдалек замтилъ Ваську и Ванюшку; подумалъ сначала, что онъ обознался, и пристально посмотрлъ въ даль снжной равнины, прикрывая глаза рукой отъ солнца, весенніе лучи котораго сверкали ослпительнымъ блескомъ. Но нтъ, это были дйствительно Васька и Ванюшка. Они стрлой летли къ нему, о чемъ-то крича ему еще издали — шубенки ихъ разввались по втру, шапки едва держались на головахъ.