Мертвоград
Шрифт:
В ноздри ударил резкий, чуть кисловатый запах пороховой гари.
– Шика… – одними губами прошептал Брим.
Во лбу у Шики образовалась аккуратная черная дырочка. Из которой потекла струйка крови. Не очень плотная, но густая. Капля на конце будто живая. Ползет уверенно, как жук. По переносице сползла к левому глазу, по щеке – к уголку рта… Когда капля доберется до подбородка, она сорвется и упадет на горячий асфальт. И тогда уже, наверное, свернется…
– Шика… – Брим отвел в сторону руку с пистолетом. – Да как же…
Шика начал заваливаться на правую сторону. Глаза
– А я что тебе говорил, – услыхал позади себя Брим.
Рвотный спазм заставил его согнуться пополам и обхватить живот руками.
В глазах помутилось. Уши заполнил пронзительный, тянущийся на одной нескончаемой ноте звон. Боль от которой отдавалась в висках. Брим едва ли не с надеждой ждал, когда же его наконец вывернет. Он был уверен, что это принесет облегчение. Однако тошнота никак не желала переходить в рвоту. Тошнота заполняла все тело, вытесняла мысли из головы…
Брим выронил пистолет на асфальт, сделал шаг вперед и оперся рукой о скамейку.
Кто-то взял его за плечи, довольно грубо и бесцеремонно, и помог сесть.
– Знаешь, в чем твоя ошибка? – Это был голос нищего.
Брим даже не мог сказать, кого он сейчас больше ненавидит – себя, этого нищего, воняющего, как треснувший писсуар в бесплатном сортире на станции «Кукулино»… Или весь мир?.. Да, именно осознание того, что он живет в этом мире, ничего не может в нем изменить и даже покинуть не в силах, вызывало у него тошноту.
– Эй! – Бородатый бродяга в шинели встряхнул Брима за плечи. – А ну-ка, не расслабляйся!.. Ты меня слышишь?..
– Что?..
Нищий усмехнулся, подтянул рукав шинели, которая была ему здорово велика, и хлестко ударил Брима по щеке.
Брим не почувствовал ни боли, ни обиды. Он чувствовал лишь тошноту. От которой невозможно было избавиться.
– Посмотри на меня!.. Ты слышишь?.. – Нищий влепил Бриму еще одну звонкую оплеуху. – Смотри на меня!
– Убей меня, – процедил сквозь стиснутые зубы Брим.
– Думаешь, тогда все закончится? – недобро усмехнулся бродяга.
– Посмотрим…
Голова Брима откинулась назад. Взгляд устремился в темноту неба.
– Куда подевались все звезды?
– Сейчас я тебе покажу.
Бродяга положил широкую пятерню Бриму на затылок и, надавив, заставил наклонить голову.
– Смотри!.. Видишь?.. Видишь, я тебя спрашиваю?..
– Да… – не произнес, а выблевал из себя короткий, бессмысленный звук Брим.
А видел он затылок лежащего на асфальте, возле самых его ног, Шики. Вокруг его головы растеклось широкое пятно темной, будто блестящей пленкой подернутой жидкости. В глубине которой мерцали серебристые искорки.
Как звезды.
А может, это они и были? Упавшие на землю и захлебнувшиеся в крови звезды?..
– Ну, как?
Брим сглотнул застрявший в горле кислый комок.
– Я вижу их…
– Еще смотри!
Не отпуская Брима,
– Ну, и как оно?
Перемазанное кровью лицо Шики было похоже на неравномерно запекшуюся картофелину… Почему-то именно это – дурацкое и абсолютно неуместное сравнение – пришло Бриму в голову… С одной стороны подгорела, с другой – осталась сырой… Он никогда не любил картошку… В детстве Брима тошнило, когда ему в рот пытались запихнуть кусок картофельной запеканки… Кто бы это ни был – мама, бабушка, воспитательница в детском саду, вожатый в пионерском лагере, – они всегда неизменно иезуитскими, будто смазанными подсолнечным маслом голосом приговаривали: «Ты только попробуй, попробуй, как это вкусно…» Брим не хотел пробовать. Он знал, что ненавидит картошку. Но его мнение никого не интересовало… Ты только попробуй, глупенький… Давясь, он со слезами глотал омерзительную, липкую крахмальную массу… От которой оставалось чувство неизбывной тошноты.
– Зачем ты это сделал, Брим? – мягким, почти ласковым голосом поинтересовался вонючий нищий.
– Я… Я не знаю…
Брим крутил головой, стараясь не смотреть в мертвые, обращенные к такому же мертвому, беззвездному небу глаза Шики, но бродяга крепко держал его за волосы.
– Ага… А теперь еще скажи, что ты не хотел.
– Я не хотел… – покорно повторил Брим.
– Чего ты не хотел?
– Я…
Брим закашлялся.
Нищий отпустил его волосы и толкнул на спинку скамейки.
– Ты хотел застрелить меня.
– Это была ошибка…
– Нет. – Наклонившись, бродяга помахал перед его носом пальцем с грязным, обкусанным ногтем. – Ты совершил ошибку, когда отказался купить мне сосисок с пивом.
– Разве?..
Брим растерянно шмыгнул носом.
– Именно, – кивнул нищий. Беззлобно, но убедительно. – Если бы ты сделал то, о чем я тебя просил, ты бы не спеша поднялся на ноги, внимательно, как и полагается, посмотрел по сторонам и, уж поверь мне, непременно заметил бы шоггота, пристроившегося возле самой скамейки. Но – нет! Тебе ведь нужно было покрасоваться! Пистолетом, понимаешь ли, помахать!.. И ты вляпался в шоггота. После чего окончательно утратил контроль над реальностью. И смотри, к чему это привело… Нет, ты не отворачивайся, а смотри! Смотри! Чего теперь-то морщиться!
В луже крови, оставшейся на месте, где лежала голова Шики, как будто что-то вздрогнуло. Шевельнулось. Поверхность будто слегка вздулась. Приподнялась. Бриму показалось, что из темноты кровавого пятна на него смотрит чей-то недобрый взгляд.
– Смотри!..
Он, даже если б захотел, не смог бы отвести взгляд.
Перед ним разверзлась бездна.
– Смотри!
Лужа крови оживала.
Сначала что-то заставило ее вздуться, подобно плотному пузырю. Затем из нее полезли щупальца. Скользкие, полупрозрачные, лишенные не только формы, но и какой-либо иной физической сущности, они не ползли, а, казалось, перетекали по воздуху. Зыбкие, как дыхание ветра, породившего их. Легкие и ненадежные, как свет далеких звезд, который они в себя вобрали. Холодные и неумолимые, как смерть, которую они несли.