Мельбурн – Москва
Шрифт:
– Знаешь, Ляля, мне не очень нравятся подобные сцены, – произнес я строгим и холодным как лед, сковавший Чистые пруды, голосом, – чего ты добиваешься? Давай открытым текстом. Сразу скажу, чтобы ты не тратила времени: любовниками мы никогда не будем. Ты уже не школьница, а взрослая женщина, у тебя муж и ребенок.
– Муж! – губы ее скривились от отвращения. – Плевать я хотела, я его ненавижу!
– Ну и зря. Не знаю уж, чем он тебе не угодил, это не мое дело, но Саня безумно тебя любит, и он, в сущности, неплохой человек. В любом случае, я ему многим обязан.
– Обязан! – расхохотавшись, она схватилась
Любопытство оказалось сильней меня, я вновь опустился на изящный стульчик и небрежно протянул:
– Что ж, расскажи.
– Короче, почему мужик этот, Вадик, тебе квартиру продал? Он на литовской фирме менеджером работал и сразу на нескольких заказах прогорел – мебель по месту заказа прибыла, а клиенты не заплатили.
– А что, он забрать у них эту мебель и продать другим не мог?
– Конечно, нет, каждый гарнитур под индивидуальный заказ делается и бешеных денег стоит, кто его просто так с налету купит? Они у Сани под каждый заказ специально древесину покупают, да еще у них с ним договор, что они Сане сорок процентов стоимости заказа перечисляют. А тут что им перечислять, если деньги не пришли, как ты полагаешь?
Я пожал плечами.
– Не знаю, но раз такая ситуация…. Они, наверное, объяснили Сане.
– Да Сане плевать на их ситуацию у него с ними договор – выполнили заказ, отправили и должны перечислить деньги. С Саней ссориться опасно, у него с должниками разговор короткий, а древесины им больше век не видать, у Сани вся Сибирь схвачена, все поставки его. Они сначала хотели скрыть – вроде, никакого заказа и не было, просто так древесину купили, на будущее. Но у Саньки-то с твоим вирусом вся их информация о заказах на руках, сам знаешь. Тогда они на Вадика стали наседать – погорел, так иди к Шебаршину и с ним выясняй. А Саня сразу: я ждать не собираюсь, нет денег – продавай хату, ты в ней, все равно, не живешь. И что получается? Деньги, что Вадик получил за квартиру, он вернул фирме, те расплатились с Саней, а теперь еще ты ему будешь долг отдавать.
– Буду, конечно, меня ваши мебельные дела не касаются. Деньги мы с Машей уже начали откладывать, единственно, что я хотел узнать, какой платить процент.
Губы Ляльки тронула улыбка – нежная и кроткая, какой я у нее никогда не видел.
– Лешенька, хочешь, я прямо сейчас уйду от него к тебе? Хочешь, мы навсегда уедем куда-нибудь заграницу – ты и я. У меня есть деньги, все тебе отдам.
Она грациозно опустилась передо мной на колени, прижалась щекой к моей ноге, снизу заглянула мне в глаза, и по этому взгляду я внезапно, понял, что с головой у нее непорядок. Как и у Мары по описанию, данному тетей Галей, – если что-то вобьет себе в голову, то ничем не выбьешь. Для Ляльки это «что-то» – я. Столько лет разыгрывать из себя хорошую жену и мать и все для чего? Чтобы исподволь, через Саньку, подобраться ко мне и соблазнить. И как с ней себя вести? Сумасшедшие хитры и опасны. Однако потакать ей ни в коем случае нельзя – нужно действовать ласково, но решительно.
– Нет, Ляля, – я взял тонкую руку с красными ноготками и поднес к губам, потом поднял ее за плечи и, посадив на кровать, слегка отступил, – ты
Казалось, силы покинули ее. Беспомощно поникнув, она смотрела на меня широко открытыми глазами.
– Почему, Леша? Почему?
– Я люблю Машу и дорожу своей семьей. Это все, теперь вернемся к разговору о моем долге.
Лицо Ляли обладало удивительной способностью постоянно менять выражение, после моих последних слов она из несчастной отвергнутой женщины мгновенно превратилась в королеву, властвующую над жизнью и смертью подданных.
– Саня просил меня саму заняться этим вопросом, – в ее тоне и плотно поджатых губах было собрано, казалось, все высокомерие земного шара, – я решила не брать с вас процентов. Можете откладывать деньги и отдавать, как вам будет удобно.
– Что ж, спасибо, – я слегка помялся, не зная, что еще сказать и повторил: – Спасибо, Ляля.
– Что ты, Леша, мы ведь с тобой росли вместе. Не хочешь меня – нет моей судьбы, значит. Выпьем за прощание.
Мне стало легче – царапаться своими розовыми коготками она, кажется, не собиралась, а если что-то и задумала, то больше я на ее хитрость не попадусь, и встреч у нас в интимной обстановке не будет, дудки! Насчет долга мы все выяснили, а теперь до свидания. На радостях я даже пошутил:
– Ну почему же сразу «за прощание», до смерти нам обоим еще далеко.
Мы вернулись в холл, где освещаемый светом хрустальной люстры столик все еще носил следы недавнего нашего пиршества. Ляля достала из настенного бара два чистых бокала, наполнила их бренди, протянула один мне.
– Держи. Сразу, залпом, и чтобы со всем покончить, чтобы душа моя больше не страдала. Пей и уходи, чего ты стоишь!
Действительно, лучше было покинуть эту квартиру, как можно скорее. Я торопливо осушил бокал, а она свой лишь пригубила и поставила на стол, глядя на меня блестящими полными слез глазами.
– Что ж, Ляля, до свидания и еще раз спасибо.
Внезапно у меня закружилась голова, да так сильно, что я опустился на диван. Мелькнула мысль «Не стоило мешать коньяк с бренди». Свет в холле стал совсем тусклым, а лицо Ляли начало двоиться, непонятно каким образом в ее руках оказалась коричневатая свеча. Она зажгла ее и поставила на стол, а потом села рядом со мной и прижалась всем телом.
– Подожди, Лешенька, подожди, я ведь еще не выпила. Посидим немного так, рядом.
Я хотел оттолкнуть ее и встать, но запах свечи, поначалу казавшийся мне тяжелым и приторным, вдруг начал нравиться, во всем теле появилась невиданная легкость. Не хотелось ни о чем думать, гибкое женское тело, виноградной лозой обвившееся вокруг меня, вызывало восторг желания. Губы ее прижались к моим, тонкая рука скользнула к молнии моих джинсов. Не помня себя, я стиснул ее плечи, рванул блузку.
Когда сознание вернулось, первым моим чувством была дикая головная боль. Чья-то ладонь ласково поглаживала мою щеку, склонившись надо мной, белело, расплывалось чье-то лицо.
– Где… что…
Губы казались распухшими, язык не повиновался.
– Лешенька, любимый, ненаглядный мой, прости! Один только раз, я хотела, чтобы мы были вместе один только раз!
– Мне плохо, – я сам не узнал свой голос – какой-то жалобный, детский.
– Сейчас все пройдет, любимый, все будет хорошо.