Мехман

Рагимов Сулейман

Дильгуше обвила руками шею отца.

– Ты для меня самый молодой, самый лучший...

Профессор прижался колючей щекой к щеке дочери.

– Стараясь помолодеть, я пишу обвинительный приговор старости.

– Вот так, папа, - воскликнула Дильгуше, ласкаясь к отцу.
– Вот так уж лучше. Ты совсем расстроил меня своими разговорами. Нагнал тоску.
– Она смахнула с длинных ресниц слезы.
– Ты будешь жить до ста лет, папа. Слышишь? Обязательно!

Зивер-ханум то выходила на кухню, то возвращалась обратно. Она

заметила расстроенное лицо дочери и растерянность гостя. Стараясь рассеять печаль овладевшую всеми, она, усевшись на край тахты, бодро заговорила:

– Наш Мелик очень мнительный, вздрагивает от любого шороха. Когда мы были в Шувелянах, он прислушивался к шелесту веток и спрашивал испуганно: "Что это такое?"

Профессор покачал седой головой.

– Стоит ли искать своего врага вдали, когда он находится здесь, поблизости, живет с тобой. Дети подумают, что я трус

Зивер-ханум посмотрела на Мехмана и, ласково улыбаясь, пояснила:

– То есть я хочу сказать, что как только у нашего Мелика заболит голова, он начинает составлять завещание.

– Часто менять завещание - признак слабоволия, жена.
– Меликзаде немного рассердился, и это придало ему энергии. Он сел, опираясь на подушки, - Если тайну человека не узнает жена, сам бог не раскроет ее.

Но Зивер-ханум даже слушать не хотела эти насмешливые упреки.

– Это, наверно, сотое завещание нашего Мелика...

– Нет, тысячное, - почти крикнул профессор.
– Будь ты хоть семи пядей во лбу, жена считает тебя несмышленым младенцем...

Мехман встал, накинул на плечи старика тонкое шелковое одеяло. Профессор признательно сжал его пальцы.

– Наша хозяйка не даст человеку даже поболтать спокойно.

Зивер-ханум поправила свои пышные седые волосы и сказала:

– Вообще, я не люблю слез, не люблю завещаний, Мелик.

– Выходит, надо быть немым и умалчивать о неминуемом?

– Можно не молчать. Но к чему поднимать шум...

– Ты поверишь, друг мой, вот такой упрямой и строптивой она была всю жизнь, с первого дня свадьбы, - пошутил профессор.

– А, по-моему, Зивер-ханум очень любит нашего учителя.
– Мехман почтительно склонил голову перед старой женщиной.
– Разве без любви она могла бы пройти такой долгий путь рядом с вами?

– Да, они как Лейли и Меджнун, - сказала Дильгуше.

– Ну, Лейли никогда так не мучила Меджнуна, как моя жена мучит меня. Ох, сколько месяцев я из-за нее терзался.

– Почему, мама, ты его так долго мучила?
– спросила Дильгуше с любопытством.
– Разве он тебе не нравился?

– Потому что отец мой не соглашался выдать меня за этого Мелика. До самой кончины своей его тревожила страсть Мелика к книгам.

– Кто же тогда двинул вперед свои войска, чтобы силой отнять Лейли у эмира?
– спросила Дильгуше, веселея.

И мать ответила уже совсем весело:

– Я сама отозвалась на тяжелые

страдания черно кудрого Меджнуна, носившего тогда пояс с медной бляхой.

– Сколько же лет прошло с тех пор, жена?
– оживился Меликзаде.

– Прошел ровно сорок один год, Мелик.

Дильгуше посмотрела на Мехмана.

– Мама любит переводить разговор на воспоминания.

– А почему наша Зивер любит больше воспоминания, чем нынешнее? спросил профессор у Мехмана и сам же ответил: - Потому что она всегда читала увлекательные сказки и дастаны о любви.

– Да, слава аллаху, я не перелистывала никогда ни одну из тех книг, ответила Зивер-ханум и открыла дверь в соседнюю комнату. Все четыре стены уставлены были книжными шкафами. Видели вы когда-нибудь подобный океан книг? И все про законы...

– Жизнь без законов была бы сплошным хаосом.
– Профессор неожиданно для всех встал и хотел подойти к книжной полке. Но Зивер-ханум схватила больного за руку и удержала.

Разговор стал более спокойным. Дильгуше рассказывала о фабрике, Мехман о районе. Зивер-ханум подала еще по стакану чая. Она заботливо положила в стакан больного варенье и помешала ложечкой. Он проследил глазами за ее движениями и снова вспомнил.

– Всему виной старость, Зивер... Когда-то я носил форму гимназиста. Пояс с медной бляхой. Разве тогда я заводил речи о смерти?

– Но и тогда тебя нельзя было оторвать от книги, Мелик.

– Разве я был тебе. недостаточно предан, Зивер... Разве можно было оторвать меня от тебя? Но теперь уже резко дует ветер старости.

– "Ветер Старости"!
– повторила Дильгуше. Она старалась казаться веселой.
– Папа определенно хочет стать поэтом...

Профессор не позволил себя сбить.

– Девочка, как бы мы ни старались забыть этот не преложный закон смерти, он неизменим. Зивер-ханум обидела меня. Я никогда ни в Шувелянах, ни в каком-либо другом месте не вздрагивал от шума и шороха кустарника. Напротив, я шел туда, откуда доносился этот шорох.

– Если не пугался, то зачем ходил, Мелик?
– возразила жена.

– За виноградники я боялся, Зивер, за виноградные лозы. Хотел сберечь плоды труда своих рук. Если человек долгие дни, босой, неутомимо трудится на горячем песке, взращивая лозы, он не может спокойно спать, когда в саду раздается шорох.

Мехман взглянул на старинные стенные часы и стал прощаться.

– Я совсем заговорил тебя?
– спросил профессор.
– Но разве можно быть без спора, без обмена мнениями. Мысль человека неутомима, она рождает тысячи вопросов.

– Да, ваши слова мудры и поучительны...
– ответил Мехман. Он видел, как слаб профессор, и хотел поскорее уйти, чтобы дать больному отдохнуть. Но в глазах у того снова вспыхнули веселые искорки.

– Нет уж, не до такой степени... Нельзя принимать мои слова за абсолютную истину, за догму...