Мaздaк
Шрифт:
VIII
Первым к царю царей и богу Каваду сидел Тахамтан. Для него уложили специальный помост из подушек, и возвышался он над остальными в Царском Совете.
Фаршедвард садился сразу за Тахамтаном. Черный комочек вдруг вынырнул из-под руки и оказался на подушке раньше него. Большой безгубый рот страшно открылся навстречу вазиргу Фаршедварду. Но Тахамтан повернул голову, и послушно отполз на третье место горбун пайгансалар...
И по всему залу слышалось шуршание. Никак не могли успокоиться люди, одетые в черные кожаные куртки-кабы. Они неслышно передвигались, сталкивая друг друга
С другой стороны, где сидели воители, тоже появились люди в черном. Через подушку от эранспахбеда Сиявуша сидел уже один из них. Лишь в сословии ва-стриошан все было по-прежнему белое...
В глубь диперанской ниши посмотрел Авраам. Не было рядом уже Артака, Аббы и самого главы царских писцов -- старого безобидного Саула. Вместо него пришел диперан второго ряда Фаруд из Нисибина -- тот самый, которому помогал в юности Авраам переписывать христианские колена города. Фаруд сказал, что опа-скудились ктесифонские дипераны-иноверцы, и призвали его навести порядок. Служители пайгансалара -- по два с каждой стороны -- сидели теперь в нише, не спуская с диперанов глаз...
Фаршедвард сделал положенный знак и склонился перед царским троном. Потом он повернулся к Тахамтану, опять закрыл ладонями глаза и губы. И сразу вдруг обе руки вскинул кверху:
– - О великий Маздак!..
– - Маздак, о-о-о-о-о!..
Застонали изукрашенные стены, рельефы, курильницы, притухли и снова загорелись трехъярусные светильники. С поднятыми к Тахамтану руками сидели все, и рты были округлены в самозабвенном молении. Проснувшийся старец в ряду сословия вастриошан в недоумении вертел головой. И царь царей пробежал быстрым удивленным взглядом по нишам...
Фаршедвард не опускал воздетых рук:
– - Слава тебе, светоносный Маздак!.. Все, сказанное до тебя, лживо. Во тьме блуждали люди, пока не пришел ты и не возвестил "Четыре, Семь и Двенадцать". На все времена и всем народам указал ты путь к счастью. Как красное солнце встаешь над миром, и рассеивается тьма!..
– - О-о-о-о-о!..
На этот раз увидел их Авраам. В нишах по всем стенам были спрятаны люди. Короткий знак делал пайган-салар, и завывали они высокими голосами. Вслед за ними начинал стонать зал. Старец в белом все вертел головой. Светлолицый Кавад уже никуда не смотрел...
– - Напрасны надежды приспешников тьмы на хаос и безвластие!
– - гремел Фаршедвард.
– - "Четыре, Семь и Двенадцать" -- это величайший порядок в мире. Нет при нем места лживым разногласиям и сословному противоборству. Все люди -- братья на земле Эран-шахра!..
Веселыми, злыми брызгами сверкали глаза Фарше-дварда. Как у пьяных слонов, отсвечивали они красным. И не было на гладком породистом лице прямых и честных солдатских морщин, как у Быка-Зар-михра...
К возрождению чистого арийского духа призвал Фаршедвард. Этот дух древних воителей Ростама и медноте-лого Исфандиара, дух великих Кеев, дух Арташира и Шапура -- победоносных внуков Сасана, гармонически сочетается с правдой Маздака. Он, этот воедино слившийся дух, помог опрокинуть ромеев, посягнувших на само существование Эраншахра.
Именно под эту основу основ подкапывались розбе-хиды.
Следующим говорил бывший вождь истинно верящих в правду из Истахра:
– - О великий Маздак!..
– - Маздак, о-о-о-о-о...
Он повторил все сказанное Фаршедвардом и к концу заметил, что не все еще розбехиды выловлены в Эран-шахре. Коварны они и, как червь в спелое яблоко, пролезают порой в самое сердце правды. Ничье имя не назвал он, а только посмотрел на сидящего перед ним другого вождя -- из Хузистана...
Тахамтан кивнул головой, и сразу выкрикнули это имя. Негодующе простирались к хузистанскому вождю руки. Тот закричал, что был всегда врагом подлому Роз-беху, но не дали ему говорить...
– - О великий Маздак!..
– - О-о-о-о-о!..
Притухали и вспыхивали светильники...
Дипераны уже знали, что это будет, и, спустившись по крученой лестнице, затаились в простенке. Черные люди стояли во дворе с поднятыми крючьями, и шли в полосе света сословия...
Что-то захотел крикнуть опять вождь из Хузистана, но острое железо уже разорвало горло. Клокотание послышалось в наступившей тишине...
Другой хотел убежать, но крючья неумолимо подцепили его за ребра, в промежность и под подбородок. Их специально учили этому, людей в черном. Лишь старый азат с порубанным лицом из сословия воителей рванул к себе железный крюк и со свистом размахнулся. Стрелы впились в него со всех сторон...
Еще девятерых, которые опаздывали округлить рот при знаке пайгансалара, уволокли во тьму. С царем царей ушел Сиявуш другой дорогой...
Все прошли уже из Царского Совета, но продолжали стоять черные люди. Холодную тяжесть ощутил Авраам в груди и животе. Она разливалась по телу, сползала в ноги...
Глава царских писцов Фаруд медленно прошел под крючьями, остановился, повернулся. Мертвый свет падал на его улыбающееся лицо. Была очередь идти Аврааму.
С тихой реальностью приближались висящие в ночи крючья. Тускло поблескивали острые загнутые наконе-чия. Над головой уже покачивались они. Что-то ледяное коснулось уха.1.
Все ближе было лицо Фаруда. Только когда завопили за спиной, оглянулся Авраам. Черные тени плясали там, и слышалось тихое шуршание. Армянина Бунина утаскивали во тьму...
На другой день сказали Аврааму, что едет он с посольством к ромеям, в Константинополь. Все та же ночная улыбка была у известившего об этом Фаруда. С нескрываемой враждебностью прикладывал он казенный перстень с печатью к ходатайству о выдаче подорожных денег. И о "красных "абрамах" упомянул что-то...
Авраам шел и думал, почему его посылают сейчас к ромеям. О царе царей не убоялся пробормотать Фаруд, что не по-арийски падок тот к жугутским прихвостням, даже имена их помнит...
И врач Бурзой, у которого жил он теперь, удивлялся. Крючьями волокут сейчас всех, кто был в красных дипе-ранах. Лишь вчера бросили под слонов великого арийского певца Кабруй-хайяма. А его отпускают...