Мaздaк
Шрифт:
"Голубые" победили в скачках, и их демархи обратились через рупоры первыми к кесарю:
– - Скажи, Анастасий, будет ли твой квестор судить Патрокла-Крысомора?
Еще Константин Великий, чьим именем зовется Новый Рим -- Византии, установил народное право одобрения или осуждения на ипподромах всех действий властей. Патрокл Мантитей, судовладелец и откупщик из прасинов, подрядился на доставку пшеницы из Ливии. Часть ее оказалась проросшей, и люди болели от плохого хлеба. Крысомором прозвали за это Патрокла. Кроме того, казна заплатила ему отступного за четыре утонувших галеры с пшеницей, а одну из них видели после этого на Крите...
– - Мой консисторий не нашел вины Патрокла Манти-тея, патриция...
Услышав
– - Чем наградишь, вечный август и автократор, славный девятый легион магистра Вителия?!
Громовым хохотом ответили трибуны. Даже среди "голубых" приветственно замахали руками. Один из пяти военных магистров империи, престарелый дукс Вите-лий, командовал пограничными легионами на Евфрате, в провинциях диоцеза "Восток". Когда комиссия префекта приехала проверять, как идет переформирование армии после неудачной войны с персами, то не обнаружила целого легиона. Между тем на несуществующий девятый легион аккуратно выписывались питание, обмундирование и даже ртуть для чистки ромейских орлов. Влиятельные венеты из древних римских родов всячески прикрывали Вителия, и кесарь не спешил с отстранением его от дел. "Зеленые" сильны были в диоцезе "Восток", и ему надо было иметь там "голубого" стра-тига...
Словно не слыша подоплеки в каждом вопросе, серьезно отвечал кесарь. Кучка тихих евнухов сидела за ним.
Авраам вспомнил известное высказывание одного из них -государственного старца Урвикия. Когда патриарх обратил его внимание на то, что сатана просыпается в людях на ипподроме, великий евнух сказал: "Вот и хорошо : крепче спать будут потом!" Как на земную реальность, без варварской претенциозности и мистики, смотрели они на людские страсти. Выход давали им здесь, и не копились эти страсти в душах до безумной грани...
Их мало интересовали уже древние герои. Ловкий Язон с хитроумным Одиссем явно брали верх над первобытным Гераклом. Равновесие правило империей. Теплое синее море плескалось у здешних берегов, солнце не жгло так немилосердно. И не было столько голодных...
– - Может быть, погреться захотел твой эпарх Ксан-тий?!
Трибуны примолкли. Это была откровенная угроза, хоть и относилась к управителю города. На главной улице Месе, идущей от Золотых Ворот, видел Авраам почерневшие остовы домов. Даже многочисленные монументы и стены императорского дворца на Августеоне опалены были пожаром. Не так давно возмущенные демы после представления на ипподроме начали подряд поджигать дома сенаторов, а кесаря забросали камнями...
– - Полисионерам претория, магистрам и милиции указано на возможность новых выступлений демагогов...
Опять долго шумели трибуны, угрожающе вскидывались кулаки и выкрикивались проклятия кесарю, пока разноцветные трубачи не затрубили в сверкающие трубы-фанфары. Ромейские актеры-мимы нестройной толпой шли из ворот, и овацией встретил их ипподром.
А мимы уже перестроились на ходу, трое отделились от остальных, запрыгали впереди. Один из них приставил к лицу огромную, больше себя самого, маску и степенно, размеренно зашагал взад и вперед по театральным подмосткам. Ахнули трибуны: это он ходил по арене -- Анастасий Дикор, уравновешенный, дебелый, выбранный императрицей в мужья из простых чиновни-ков-силенциариев. Со дня воцарения не оставляли его в покое мимы, и неоднократно изгонял он их за наглость из стен города...
А двое других пока что вывернули плащи. Один из них оказался голубым, другой -- зеленым. Маски нацепили они и стали с двух сторон по-собачьи хватать Анастасия за полы. Но тот продолжал спокойно выхаживать, ловко и незаметно лягая голубого и зеленого демархов. Авраам качался от хохота вместе со всем ипподромом. Размеренно
Потом набежала целая толпа мимов. Маски и одежды изображали все диоцезы империи, и каждый оттеснял другого, чего-то требуя от кесаря. Копт из Египта вкупе с армянским нахараром совали ему свои кресты в утверждение божьей природы Спасителя; их отталкивал несторианин из Эдессы; грубый иллириец тащил императора в сторону старого Рима, показывая при этом пальцем на скалившего зубы готского конунга; тощий самаритянин, взявшись за руки с иудеем, выбирали камень покрупнее, чтобы толкнуть его на Новый Рим. И еще громадный, нелепый, красноротый зверь все рычал из-за Евфрата: зубы у него торчали из головы, хвост был покрыт шипами, длинные крючья' заменяли руки и ноги, а на туловище была натянута черная персидская куртка-каба...
Закончилось представление мимов, и служители стали составлять из железных звеньев большую круглую клетку. Рыканье усилилось во рву. Убийц, пиратов и рабов-поджигателей должны были скармливать здесь зверям. Лишь желающие из плебеев оставались смотреть это зрелище...
И вдруг встали в одном порыве трибуны: голубые и зеленые. Тьгсячерукий гром покатился к кесаревой ложе:
– - Привет тебе, Анастасий, наш вечный август и автократор!
Кесарь, большой, дородный, с невыразительным лицом, плыл на носилках сквозь толпу, направо и налево вздевая руку. Каждый из пятидесяти тысяч обращался к нему.
– - Вечно живи, мой кесарь, великий, несравненный!.. Это выкрикнул сосед -- черноволосый крепкий эллин в полотняной тоге, и Авраам в изумлении открыл рот. Лишь накануне тот, когда демархи спрашивали о магистре Вителии, при общем смехе пожелал кесарю Анастасию подавиться костью в сегодняшний ужин. Может быть, и впрямь изнемог сатана на переполненном страстями зрелище. А те, в коих не успокоился враг рода человеческого, терпеливо ждали, пока служители обнесут решеткой арену...
Патриций Леонид Апион нахмурился, когда Авраам рассказал обо всем, что было на ипподроме.
– - Безмерные нападки демагогов принуждают кесаря утяжелять десницу,-сказал он.-- Пока еще терпимо, но, если наденет порфиру другой, властный и менее рассудительный, произойдет недоброе.
– - Возможно такое?
– - спросил Авраам. Патриций пожал плечами:
– - Политическое здравомыслие неминуемо потребует положить более тяжелую гирю на другую чашу весов. Как бы, перетянув, не придавила она разум!..
Ничего больше не сказал Леонид Апион, потому что не было у него времени заниматься разговорами. Внизу, у пристани, стояли пятнадцать плоскодонных кораблей, которые должны были через день уплыть с товарами через Черное море и дальше по Борисфену до древнего Кеева-города. Испокон веков вели там ромеи обмен с северными язычниками...
Весы и гири!.. Все они здесь, особенно прасины, приводили примеры из торгового обихода. Даже кесарь в своих указах пользовался экономическими терминами. И лишь опухшие люмпен-пролетарии, отирающиеся у бесчисленных винных лавок, по-римски выпячивали груди и клялись Гераклом...
Последний вечер в доме Леонида Апиона испортили ему здешние знакомые Агафон и Евстроний Руфин, поэт...
В префектуре претория служил гладкий, кругленький, с золотыми кудряшками вкруг лысой головы Агафон Та-тий. Хитроумнейшим инженером был он и ведал всеми императорскими стройками города. Уже долгое время носился он с идеей возведения в Новом Риме небывалого храма господня, в котором воплотилась бы древняя, угодная богу мысль о единстве Востока и Запада. Наставнице мудрости -- святой Софии -- будет посвящен этот храм и толпы молящихся со всех концов земли вместит в свои стены. Лучшие мастера в мире распишут его святыми сюжетами. И, взглянув на храм, осмыслят дикие князья и конунги величие церкви Христовой...