Мастерская отца
Шрифт:
Двигатель автобуса вдруг загудел очень громко, надсадно. Не стало слышно человеческих голосов в салоне. Володька почувствовал, что машина медленно заваливается набок. Горячий жар всколыхнул его изнутри, и рука помимо воли мертвой хваткой сжала поручень. Но кювет был мелок, и автобус, жестко ткнувшись обо что-то, накренился и замер.
Бессилие машины перед стихией, это неловкое движение против воли шофера, навело на людей тоскливые мысли, и в салоне стало совсем тихо. Было слышно лишь, как работает двигатель на малых оборотах, словно собирая силы перед решающим броском.
Шумно,
— Прибыли, земляки! — сказал шофер и закурил папиросу. — Влип я с вами в эту парашу…
По салону потянулась сизая струйка дыма.
— Толкнем, товарищи! — робко предложили в автобусе.
С шипением и звоном раскрылись обе двери.
— А ну, мужики, вы-ходи! — бодро скомандовал сам себе Димчик и начал пробираться к выходу, расталкивая робких и нерешительных. Володька вышел следом за ним на улицу в бледно-желтую чавкающую грязь.
Люди нерешительно топтались на дороге и поглядывали на автобус, тяжело увязший задними колесами в кювете.
Шофер нажал на педаль газа, словно приглашая людей к работе. Десятка полтора человек облепили автобус сзади, налегли. Мокрые черно-фиолетовые колеса вращались бесполезно, рассекая весеннюю дорожную жижу, забрасывали людей грязью.
Володька понял: люди слабо помогают машине. Каждый полагается на силу и усердие другого. Он видел, как Димчик и Витя влезли в гущу толпы, облепившей зад автобуса, и обеими руками упираются в жестяную обшивку. Володька пошел к друзьям, и люди охотно пропустили его, словно от него все теперь и зависело. Они налегли руками, а потом и плечами, и кто-то еще рядом — тоже налег…
Они мыли руки в придорожной канаве и неожиданно Димчик отвлекся, тронув Володьку за плечо, и сказал угрюмо, кивая на парня в зеленой шляпе:
— Глянь-ка, Вольдемарчик! В тепле можно было права качать, а здесь-ка попробуй… Пусть дядя пашет, так?
— Понимаешь, у меня спина, — робко проговорил парень, отводя взгляд, словно от того, что о нем сейчас думает Димчик, зависит все в его оставшейся жизни. Но разве это так?
— А у меня шея! — с вызовом сказал Димчик. — И всякий хомут для нее впору, да?
Он испачкал свой выходной бушлат и теперь старался, но безуспешно, отчистить его красно-бурой прошлогодней травой, еще более размазывая грязь.
— Ладно тебе! — сказал умиротворительно Фролов. — Переработал, что ли?
Димчик ругнулся, бросил траву на дорогу, и они пошли в автобус, занимать свои законные стоячие места.
— У каждого человека свой долг! — бубнил Димчик. — Каждый обязан хоть пальцем на ноге пошевелить ради другого…
— Это все теория, философия, — сказал Володька. — А в жизни случается так, что один работает, а трое — смотрят… Закон природы…
— Нельзя ли осторожнее?! — рослая, откормленная подруга директора Дома культуры, вскинув голову, на которой была шляпа из птичьих перьев, высокомерно глянула на Димчика. — Прешь, как на базаре! Все пальто мне уделал, дикарь!
—
Могучий, плечистый Крючков в красной куртке из нейлона, все время поддерживавший спутницу за талию, негромко, но внушительно процедил сквозь зубы:
— Увянь, хамло!
Димчик сморщился и отвернулся, сделав вид, что слова его совершенно не касаются.
Недолго ехали. Автобус снова как-то глубоко осел и накренился. Водитель, раскрыв дверь, вышел. Все с тревогой ждали: когда он вернется и что скажет?
Шофер основательно потоптался ботинками на нижней ступеньке, потом поднялся и объявил злорадно:
— Всё, земляки, сели капитально!
Посовещавшись, люди вышли. Воды у дверей было по щиколотку, и Володька сразу же набрал в ботинки.
Деловой Димчик обошел автобус и тут же сообщил товарищам:
— Картина Репина «Приплыли»!
— Пропади она пропадом, эта Каменка! — в который раз взялся скорбить Витя Фролов. — Сидел бы в общаге с тетей Зиной, смотрел телевизор…
Нервные, утомленные дорожными неприятностями люди думали, курили, некоторые негромко переговаривались между собой. Но вот, наконец, один, за ним — другой пошли в серую с сиреневым отливом лужу, где увяз автобус.
Володька совершенно измазал липкой дорожной грязью болоньевую курточку, в ботинках звучно всхлипывала вода. Он думал о том, что устал уже до невозможности, что во всем сегодня происходящем виноват не только он сам, но и те, из-за кого ему пришлось уехать в город… Но стоило ему подумать, что они-то маются еще больше его, потому что у них-то теперь вся жизнь наперекос, Володька понял вдруг: ему все равно легче, потому что он как жил, так и живет, а его тоска и боль от жалости к н и м… Поняв это как-то разом — умом и сердцем, — он испытал даже на некоторый миг облегчение, и даже засмеялся негромко… И так сошлось, что в этот именно момент они и вытолкнули автобус из грязи и погодившийся поблизости учитель Митя, как бы вторя Володьке, сказал удовлетворенно:
— Вот видите? Сила солому ломит, ага!
Но не дано им было сегодня доехать до Каменки. Минуты через три машину вновь занесло, развернуло поперек дороги. Шофер выглянул через окно кабины наружу и свистнул:
— Вот это да! Ну, все, ребята, не мучьте руки! — Потом включил микрофон и сказал: — Граждане пассажиры, дальше рисковать вашими драгоценными жизнями не имею права. Прошу собрать вещи и выйти из салона. Автобус дальше не пойдет… — Помолчал немного, причем в динамике было слышно его тяжелое дыхание, и добавил устало и озабоченно: — Счастливого пути, товарищи!
Димчик раскатисто захохотал, директор Дома культуры Крючков негромко заругался, учитель Митя завздыхал.
— Ну, что? — бодро воскликнул Витя Фролов, глядя на Володьку. — Пять верст нашему брату не крюк! Дунем в любимую деревню! — Он потоптался в проходе, ожидая, пока выйдут люди, и легко спрыгнул в грязь: — Приземлились удачно, ты как там, Вовик?
— Замечательно! — буркнул Володька. — Стой! — скомандовал он неожиданно сам себе и Фролову тоже. — Бабка с корзиной…