Маска бога
Шрифт:
— He смей говорить со мной таким тоном, девчонка!
Рот той дернулся, изогнувшись в улыбке Эрулан.
— Вновь приношу извинения. Я и вправду не намеревалась ни задеть, ни оскорбить тебя. Видно, просто у меня такой дар. Хотя насчет Эрулан я не вполне поняла. Я знаю, что лорд Брендан оставил в залог огромную сумму за ее вечный контракт и Ганс готов был передать права на Эрулан навсегда. Твой брат должен был очень любить ее.
— Он тут ни при чем! — выпалила Бренвир, выругала себя и заметалась по комнате.
Ее взволнованные шаги заставили Норф увильнуть в сторону,
— Матрона, — Норф опять ловко уклонилась, — порою я становлюсь очень глупой. Это касается Семьи нареченных сестер-подруг, да?
Бренвир крутанулась, почти загнав девчонку между двух коек, но та перекатилась через одну и инстинктивно извернулась, словно уходя от нападения. «Это не может не быть Сенетой, — поняла Бренвир, — или его танцевальной формой». Еще более запретное знание.
— Что ты знаешь о Сестрах? — выдохнула она.
— Ужасно мало. Только то, что это значит куда больше в жизни Женских Залов, чем осознают мужчины.
— Замолчи! У тебя нет права обсуждать такие вещи!
— Ты спросила. Хорошо, хорошо. — Плавный полет рук в черных перчатках, кажется, отклонял ярость Бренвир. — Я опять задела тебя. И снова прости. Ты собираешься проклясть меня?
— Нет! Я могу контролировать… черт побери! я могла контролировать себя до того, как ты… До тебя.
Она запнулась, наблюдая за этими руками, плетущими вокруг нее невидимые узоры, не в силах отвести глаза. Освещение в комнате изменилось, воздух стал желт и густ, как мед. Гибкие черные руки рассекали янтарное сияние, проворные пальцы ослабляли узлы гнева и сдержанной замкнутости, которые она всегда затягивала до предела, словно во сне, Бренвир услышала, что произносит:
— Я училась держать себя в руках, но слова иногда существуют сами по себе. Они просто вылетают и порой убивают.
— Ты прокляла меня однажды. Я умру?
— Не знаю. Не думаю. — (Волны рук очаровывают.) — Возможно, мы слишком похожи. Змеи с одинаковым ядом. Карающие.
— Ты можешь снять с меня наложенное тобой проклятие?
— Нет.
Соблазняют.
— Ты когда-нибудь пробовала навести проклятие?
«Нет, нет, нет».
— Да. Однажды. Мне было шесть.
Узлы подались.
«Забудь то, чему не можешь помочь», — вновь и вновь наставляла Адирайна, но теперь она вспомнила, о боже, вспомнила.
— Я позаимствовала одежду брата и натянула ее. Мать поймала меня. Она очень рассердилась, назвала меня извращенной, сорвала надетое. Я… Я была так зла. «Надеюсь, ты свернешь себе шею». Я так сказала. Так и случилось, она упала с лестницы, с кучей рубах, штанов, сапог в руках. Ох, мама, нет! Я беру свои слова назад, беру назад!
Она стояла на коленях, глядя в наполненные ужасом глаза матери, слыша, как дыхание покинуло замершие легкие и больше не вернулось в опустившуюся грудь.
— Беру назад… Эрулан держала ее.
— Ты была ребенком. Ты
Эрулан, та, которая тоже умерла у нее на руках, задыхаясь, с перерезанным горлом.
Нож с белой рукоятью в руках. Какое у нее право жить, если ее проклятия убивают и кровных, и нареченных близких?
Кто-то борется с ней, твердя, запыхавшись:
— Ох, не надо, не надо, не надо.
Черные перчатки схватили руки и выкрутили. Пальцы Бренвир разжались. Клинок выпал с глухим смертельным стуком и, трепеща, вонзился в пол — доски тут же обратились трухой от холодного прикосновения острия. Это вовсе не ее нож, хотя на секунду матроне показалось, что с него на нее глянуло ее собственное лицо, ничем не прикрытое, старушечье, — вон с того резного костяного черенка.
— Неужели тебя ни на минуту нельзя оставить? — спросил от дверей Серод.
— Видимо, нет. — Голос Норф дрожал. Как и рука, выдернувшая и опустившая за голенище Костяной Нож. — Матрона?
— Оставь меня, — глухо сказала Бренвир.
Она, пошатываясь, поднялась на ноги и привалилась к оконному косяку. Что она наговорила сейчас? Во имя предков, что собиралась сделать?
«Забудь то, чему не можешь помочь».
«Забудь, забудь».
Но свет все еще необычен. Когда Бренвир вошла в лазарет, было ясное утро, день еще не должен был успеть начаться, но воздух приобрел желтовато-сернистый оттенок. Женщина обернулась, разглядывая медленно клубящиеся тучи у горных склонов — чем выше, тем темнее, мрачнее, громаднее. Очевидно, Гора Албан снова остановилась, но где? Она чувствовала, что обязана знать. Если бы это окно выходило не на запад, а на восток, что было бы из него видно? Боковую лощину у Серебряной в Заречье, крепость, скрытую за облаками, но возвышающуюся над ними в дальнем конце ущелья Башней Ведьмы. Замок внизу: Глушь. Отталкивающий свет — колдовство Ранет.
Черт. Она приказала этому мерзкому шаниру убираться на свое место, и он прихватил с собой Гору Албан.
Но это ненадолго. Училище всего лишь в пятидесяти милях к югу от дома. Тяга якоря руин у фундамента сдернет их с этого рифа при следующем наплыве предвестий. Сейчас важно, чтобы никто больше не высадился, и первым делом — Норф.
— Я приглядывал за ним, как ты и сказала, не спускал с него глаз. — Серод был преисполнен собственной праведности, хотя и с опаской ступал по краю. — Разве я не видел, как он спустился вниз, прямо в руки жрецов? Они забрали его в место, которому он принадлежит, так? Лучше пусть идет. Со жрецами тебе лучше не связываться.
— Да неужто? Смотри.
Бренвир оказалась между Норф и дверью так быстро, что сама не могла бы поверить, что такое возможно.
— Ты не покинешь этой комнаты, — резко кинула она, — Я запрещаю.
— Матрона, ты не понимаешь. Я втянула Киндри во все это. Он — моя ответственность.
— Ублюдок не может требовать такого ни от кого, и от тебя меньше всего. Это неприлично.
— Леди, я провела жизнь куда менее защищенную, чем ты можешь вообразить. Меня не так-то легко смутить и шокировать. Почему бедняга Киндри «меньше всех» может рассчитывать на меня? Кто он в таком случае?