Мародер
Шрифт:
— Ты вспомнила.
— Я все помню, — призналась я. — Что касается тебя. Ты всегда должна быть хорошо осведомлена о том, что касается твоих врагов, причем знать о них куда больше, чем даже о своих друзьях.
Кэш ничего не сказал, пока разливал суп из сотейника в две миски. Я не была уверена, почему я вообще это заметила, но он дал мне пищу для размышлений.
Кэш поставил миску рядом со мной, а затем протянул мне ложку. Он спокойно выпил свой из чашки.
Мы ели молча, и после того, как мы закончили, я согрелась и почувствовала, что снова могу дышать. Я не думала, что это из-за супа. Дело было в
Слезая со стойки, я чувствовала на себе его взгляд, когда двигалась к стереосистеме в зале. Я обратила внимание на все те старые пластинки, которые были у Кэша после того, как Морин уехала с Коннолли. Я прослушала несколько из них, пока готовилась к нашему вечернему мероприятию.
Я нашла одну из любимых папиных пластинок и поставила ее на проигрывание, после чего отнесла его миску и свою в раковину. Когда я начала мыть посуду, почувствовала, что он все еще наблюдает за мной. Келли взглядом сверлил мою спину, царапая, словно камень по стеклу. Мне стало интересно, какую часть меня он украдет на этот раз?
Я закрыла глаза, когда Кэш обнял меня. Я откинула голову назад, и прильнула к нему, впервые за долгое время, перекладывая на кого-то другого свои тяготы. Может быть, он украл и их, потому что я чувствовала себя легкой, как перышко. Даже больше, чем в тот момент, когда он вдыхал в мой рот пьянящий дым, а я вбирала его в себя.
— Есть одна вещь, дорогая, которая просто может иметь надо мной власть, — прошептал Кэш, а мягкий акцент убаюкивал меня в безопасности его объятий, затягивая еще глубже. Он крепко прижимал меня к себе одной рукой, а свободной рукой отважился коснуться моего тела. Прошелся по моей заднице, очертил бедро, а затем просунул руку мне между ног.
Я втянула воздух, выпуская его медленным потоком, когда дыхание Кэша коснулось моего уха.
— Я никогда не забываю. Ты заставляешь меня забыть. Когда мой член погружен глубоко в тебя, я не знаю ни как меня зовут, ни кто я такой, или что видит мир, когда смотрит на меня. Я просто мужчина внутри женщины, женщины, которая обладает силой заставить меня забыть все это.
— Будь осторожен.
Мое дыхание вырывалось с шумом, когда Кэш пальцами поднимал меня все выше и выше к краю желания.
— Ты выбрал опасное направление. Следование ему может привести тебя к потере жизненно важного органа.
Мои ногти впились в его руку, когда Келли усилил давление, когда начал двигаться быстрее, когда носом скользнул вниз по моей шее, губами посасывая мою кожу.
— Я уже украл твое сердце, дорогая. Нам больше нечего терять. Все, что тебе осталось, это сдаться.
Он произносил слова медленно, низким и соблазнительным голосом.
— Сдайся мне, Кили Ши Келли. Ты напрасно тратишь свое время, пытаясь сохранить то, что и так уже принадлежит мне.
Я издала сдавленный стон, когда Кэш отпустил меня, а свободной рукой стал расстёгивать пуговицы на рубашке — той, что едва прикрывала мое тело. Он начал дразнить мой сосок.
— Мы оба знаем… — Я застонала еще громче: —…что сопротивление тебе — моя самая большая слабость и моя самая большая сила.
— Будь ты проклята, если, блядь, облегчишь мне задачу.
— Так оно и есть, да. Ах.
Я втянула
Кэш ухмылялся мне в шею, пока я не прижалась к нему задницей, и он с шипением выдохнул. Собиралась использовать все оружие из своего арсенала — мои глаза, мои губы, мои ноги, мою женственность, мое сердце — чтобы залезть ему под кожу. Собиралась заставить Келли забыть, что у него нет сердца, пока Кэш не вспомнит, что оно у него есть. Ситуация между нами была настолько паршивой, что я начинала рассматривать ее, как не лишенной некой прелести. Даже в какой-то мере считала ее неповторимо прекрасной.
Он украл мое сердце. Теперь мое тело было настроено только на то, чтобы иметь его и только его.
Начала дрожать, сдаваясь, а потом кончила, взорвавшись на тысячу осколков. И этот взрыв, казалось, эхом разнесся по кухне.
Он развернул меня лицом к себе и, заглянув мне в глаза на мгновение, посадил меня обратно на столешницу, устроившись между моих ног. Я стянула его рубашку со своего тела, отбросив ее в сторону, полностью обнаженная перед ним. Используя ноги, стянула с него треники, и после того, как Кэш снял их полностью, он вошел в меня одним мощным толчком, который сотряс весь мой мир.
Он входил и выходил, как вор в ночи, похищая меня часть за частью, чтобы украсть целиком.
Наши напряженные взгляды пересеклись. Мое сердце было в состоянии войны с пространством, где должно было находиться его сердце. Оно боролось за него, несмотря на протесты моего разума. Мое сердце билось, словно кулак, пока он не решил впустить меня.
Кэш зарычал на меня. Блядь, зарычал на меня. Как животное. Из моего горла вырвался звук, похожий на его. Мое тело сходило с ума, желая разбиться вдребезги, готовое к тому, что у меня перед глазами вспыхнут звезды, но оно держалось изо всех сил, отказываясь так легко сдаться на сей раз.
Я вся была покрыта испариной. Как и он.
Царапала его спину, выпуская кровь, и он входил в меня еще сильнее, но с контролем, который был идеально выверен каждый раз. Я сжалась вокруг него, раз, другой, а потом мы оба кончили одновременно. Это было громко и некрасиво, и мы оба ослабли. Трахаться с ним было все равно что идти на битву, чтобы удержать частичку себя на месте, прежде чем она попадет в его руки. Он был из тех людей, которые легко поглощали все, к чему прикасались.
Мы стояли так некоторое время, он у меня между ног, я все еще сидела попой на стойке, мы оба едва дышали. Когда Кэш вышел из меня, я спрыгнула со стойки, потеряв равновесие. Он поймал и поддержал меня. Мои колени подогнулись.
Я посмотрела ему прямо в лицо. Его части идеально сочетаются друг с другом, даже если их собирали воедино неоднократно, и для меня было невозможно не восхищаться общей картиной такой, какой она была. Произведением искусства.
— Моя душа не чиста, — сказал он. — Перестань пытаться заглянуть мне в душу.
Да, но и бурной рекой его назвать было нельзя. Мой отец всегда говорил, что тихий омут глубок. Именно так можно описать Кэша Келли метафорически. Это значило, что молчаливые люди были более опасны, чем громогласные.