Мародер 2
Шрифт:
Твоих людей мочить налаживаются, а ты с меня тут интересуешься - 'че я конкретно хочу'?! С тебя я, падаль, потроха твоего сучьего хочу!
– процедил Ахмет, вскакивая и вынимая кухарь. Ручка словно пронзила все тело током - Ахмет изумленно наблюдал, как плавно летит в воздухе крохотная капелька слюны, вылетевшая из его рта; звуки пропали, остался лишь скрип, слышанный им на озере, когда вокруг него, разрывающего слабое человеческое тепло рыбаков, сновали серые тени…Эйе. Эйе пришли.
– отчужденно подумал Ахмет, зачарованно глядя на все еще парящую капельку. Капелька, содрогаясь и медленно крутясь, начала загибать траекторию, опускаясь на бушлат Соломы, медленно тянущего руку к поясу.
– Какая она, оказывается, прозрачная… Эйе облетели весь подвал, пронизывая замершие тела людей, кружась и отскакивая друг от друга…Почему вас так много? Вас же девять?
– подумал Ахмет и чуть не рассмеялся - эйе не надо ни о чем спрашивать, они все равно не ответят. Достаточно захотеть знать - и знание тотчас само подворачивается под руку, остается только ощутить его всем телом; а если хочется его сохранить и знать потом человеческим, нужно только отделить от целого кусочек, самый похожий на целое, такой, какой может поместиться в маленькой и медленной голове…Просто стало больше камней, и я могу удержать в них эйе.
Значит, камней стало больше поэтому? Ого, да он, сучонок, стрелять в меня собрался… - эйе, уловив разрешение сожрать трепещущее злобой и страхом мутно-желтое человеческое, окружили его, вопросительно замерев и повернувшись к своему…Нет, я им не хозяин. Друг?
Кто я им? А они мне? Нет, они мне - эйе; это ясно, но кто я им? А какая, собственно разница. Слова, просто слова… - к своему багучы…Вот. Они мне эйе; я им багучы. И все. Зачем пытаться заменить одно слово другим? Это же просто слово - что ему назначишь, то оно и обозначает… Соломино человеческое вмиг оказалось разорванным в клочья, тотчас погасшие и впитавшиеся в мутные тела эйе. Ахмет услышал низкий, протрясающий до печенок гул, с огромной скоростью приближающийся откуда-то сверху. Поняв, что вылетает обратно, он только и успел, что быстро шагнуть к начавшему закатывать мертвые глаза Соломе и воткнуть ему кухаря в правый глаз - самое близкое из всех смертное место. Выскакивая обратно, Ахмет удивился, что не заметил, как и куда делись эйе. Он знал, что сейчас они сидят в брюликах, вплавленных в рукоять, но перемещения не засек. На правой руке оказалось что-то теплое. Ахмет обнаружил, что держит на ноже обмякшее тело Соломы, и резко выдернул нож. Труп мягко сложился в кучу у его ног. Обратив внимание на пыштымцев, с белыми лицами таращащих глаза куда-то выше него, Ахмет тоже повернул голову вверх, но ничего, заслуживающего внимания, не заметил. Надо было что-то делать. Мужики, хоть и хлебнувшие на своем веку всякого, явно немного растерялись. Возвращая их к реальности, Ахмет сел на свое место и громко спросил, добавив в тон сожалеющих интонаций: - Слышь, братва, я не беспредельно Солому завалил? Ответа не было. Мужики, отходя от шока, только начали шевелиться.
Один из сидящих прямо перед Ахметом, опускал короткий, не длиннее старинного пистолета, обрез, который до сих пор незаметно держал под полой драного полушубка…Вот тебе и эйе. Щас бы как дал с обоих, и все… - запоздалая дрожь пробежала по Ахметовой спине.
– Ну че, мужики? Че прижухли-то?
– Слышь…
Ахмет? Или как там тебя?
– наконец-то разлепил губы один из пыштымцев.
– Ахмет, а че? Не веришь? Ну извиняй. Паспорт не прихватил.
– Ахмет пытался болтать как можно более расслабленно, но мужики, уже оправившиеся от первого впечатления, все равно еще смотрели нехорошо.
– Ну, че хотел-то? Но мужик раздумал продолжать, и снова замолчал, что-то лихорадочно просчитывая.
– Короче, я, наверное, пойду.
– подымаясь, сказал Ахмет.
– Козла этого вам оставляю - мне он уже все рассказал, сами поспрошайте, че да как. Шмотье его мне не надо, себе заберите. Это вам типа 'С Новым Годом'. Новый год же скоро, не забыли? Кто-то из сидящих сзади истерично хихикнул, а скорчившийся у стены литовец тоненько завыл - последние надежды растаяли, жить ему по-любому оставалось совсем недолго, и это очень хорошо чувствовалось.
– Завтра так же зайду, перетрем, как дальше быть. Ну, пока, мужики, чава-какава! Ответа не было. Не чувствуя спиной ствола, Ахмет поднялся наверх и через час уже разматывал портянки у костра в своем подземелье.
– Ну, че они там, суки эти?
– Почему 'суки', Сереж. Они пришли и выпиздили тебя оттуда?
Нет. Есть на них твоя кровь, или кровь твоих? Нету. Люди пришли, видят - кто жил, мертвые валяются. Ты же сам говорил, что их похоронили даже.
– Ну! Похоронили!
Покидали в яму, да зарыли.
– Не, постой, а вот ты, ты - че, больше бы сделал? В болотину не покидали же. Им бы проще было в болотину покидать.
– Еще не хватало в болотину!
– огрызнулся Сережик, на глазах которого навернулись слезы ярости.
– Все равно пидарасы!
– Погоди, ты вот злишься, потому что считаешь, что после Кирюхи ты должен всем владеть? Если так, то обожди гавкать, этот вопрос не закрыт еще. Может, и будешь.
– Ага! Ну ты скажешь, Старый!
– разъяренно прошипел Сережик.
– Не, ты боец реальный, базара нет, но их там двадцать человек!
– Одиннадцать. А кто тебе сказал, что я для того, чтоб Сережик тут на Дом уселся, пойду башку под пули совать?
– рассмеялся Ахмет.
– Ты ниче, с головой у тебя как?
Да и с какой стати, Сереж? Ты кто? Подумай, кто ты вообще есть-то… - Я - последний человек из Кирюхиного Дома.
– неожиданно твердо ответил пацан и волком взглянул на Ахмета.
– Кирюхи нет, Немца нет, Сан Иналыча тоже нет; даже Ореха - и того нет. Значит я - Базарный. Ого-го!
– хохотнул Ахмет, скрывая изумление.
– А пойдем к тебе в Дом, Серега Базарный. Че мы тут как крысы, по всяким погребам-канализациям ныкаемся? Парнишка опять зыркнул на Ахмета, да так, что давнее подозрение относительно наличия у Сережика вполне твердых яиц укрепилось окончательно.
Ахмет задумался, не замечая, что уставился на парнишку слишком уж неподвижным взглядом, не принимая во внимание, что сосредоточенный взгляд таких, как он, ничего хорошего людям принести не может. Сережик тут же ощутил, как его теплая, только что заполнявшая все тело душа наклонилась под напором какого-то морозного ветра, и внутри стало пусто и страшно, и все вокруг стало казаться таким огромным и беспощадным, что смысла как-то дергаться, выкручиваться и огрызаться разом не стало. Что толку, когда вокруг такое… Сережик почувствовал себя как бумажный кораблик, угодивший в гущу ледохода. Не раздавит, так один хрен размокнешь; вон, уже размок наполовину, минуты остались… - Слышь, Старый, я не то, не как ты подумал…- с трудом выдавил Сережик, - я, это… - Никогда!
– рявкнул, оборвав тянущую из мальчишки связь, спохватившийся Ахмет.
– Никогда, слышь?! Не извиняйся и не гасись перед тем, кто старше и сильнее!
– Да я… - От проигрывателя-я-я!
– передразнил Ахмет, веселым оскалом давая понять, что вопросов к мальчишке не имеет.
– Ишь, салапет, 'не то, как ты подумал…', Мессинг, бля, гляньте только… Слышь, Мессинг?
– Че, Старый?
– бодро ответил Сережик, почуявший, что все нормально…Во что значит молодость…- грустно отметил Ахмет ту чудесную скорость, с которой невидимое тело Сережика заклеило только что проеденную его неосторожным взглядом дыру.
– …Взрослому мужику после такого скачка денек бы отлежаться захотелось… Да, все один к одному… - А ну дай сюда.
– Ахмет показал на голенище трофейного зимнего берца, за которым Сережик держал свою старую пику.
– Нафиг она тебе?
– удивился парнишка, доставая неуклюжее сооружение с самодельной рукоятью. Ахмет снова с удовлетворением отметил, что парнишка не спешит выпускать из рук оружие и не подчиняется на автомате. Значит, чувствует. Прикрыл глаз и протянул ладонь к Сережику.
Выдавившись туда, где все такое, как оно есть, Ахмет большой медленной медузой накрыл извивающуюся гроздь переливчатых пятнышек, и откуда-то издалека пришло ощущение грубой деревянной штуки в левой руке. Завернув гроздь в свой туман, Ахмет чуть раздвинул бесформенную кучку искрящихся пятен, которые, утратив принадлежность к кучке, тут же гасли и невесомой пылью уносились вперед, по течению неодолимого медленного ветра из Дома Тенри, вечно дующего сквозь все на свете, и не видящего разницы между огромными сверкающими звездами и смрадными червями, жрущими падаль в заваленной норе. Проследив за пылью, Ахмет отрешенно уловил и принял волю этого ветра, и открыл глаз, тут же расширившийся от удивления: Сережик, отвесив губу, с видом крайнего изумления привстал на подстеленной у костра телогрейке.
– Ты это как… А нафига? Слышь, Старый?
– Чево?
– Ну, нож ты мой зачем сломал? И это, как ты так делаешь? Раз, и он как сахарный, только трык, и все? Даже это, слышь, не как сахарный, а как… Ну это, когда грязь, земля там, по луже пройдешь - насохнет, ну, только отковырнешь такую плоскую, а она крошится… Ахмет, обнаружив в руках
– Забудь. Это гадание такое, - сказал Ахмет, ухмыляясь: почти правда выглядела абсолютно нормальной шуткой.
– Быть тебе Базарным, или нет.
– И че значит, что он сломался?
– не ожидая ничего хорошего, поинтересовался парнишка.
– Что быть.
– отставляя шуточки, серьезно сказал Ахмет.
– Ты хочешь этого?
– Да!
– Смотри. У меня здесь Дома не будет. Да и нигде не будет, ты один, сам останешься. Послушай сам себя, ты сейчас жизнь решаешь. Хочешь ты Дом, на полную, до кости? сдохнуть готов?
– Да!
– снова вырвалось у Сережика, и было видно, что эти слова вытолкнуты из горла не мыслями, не хотелками, а всем его существом.
– Только это… Старый, ты реально?
– Реально или нет, тебе решать. Сережик замолк и задумался, серьезно глядя в прогорающие угли. Ахмет достал из костра уголек и прикурил душистую, настоящую сигарету, поудобнее подбив под локоть связку анораков. От остатков костра приятно несло мягким, необжигаюшим жаром, и редкое пощелкиванье углей превращало мертвое бетонное безмолвие в мягкую, безопасную тишину. Ахмет полулежал, ничего не ожидая и ни о чем не тревожась, наблюдая, как тлеющий в брюхе уголек медленно краснеет и так же неуловимо подергивается пеплом, в такт дням и ночам, когда все лежащее на теплом пузе Земли поднимается и опускается от ее дыхания. Через несколько месяцев Сережик, видимо, что-то надумавший, встал и подбросил в костер большой кусок дверной коробки. Сел, наморщил брови, втянул и выхаркнул сопли, глянул исподлобья.
– Старый, слышь. У меня… Это. Там, на базаре… Притырено немного пятеры. Ахмет не ответил, слушая, как отдаются в одном из коридоров сознания эти слова…Если это не Знак, то я тогда не знаю, что тогда Знак… Ишь ты, какова шельма-то, а… И молчит, не треплется. Не, точно Хозяин вырастет… - Тебе сколь пасок-то, Хозяин?
– Чо?
– Годов сколько.
– А? Щас… Погодь… Это если… - Салабон, знаешь, что перво-наперво отличает нормального Хозяина от долбоеба?
– Я месяц не знаю… а так должно быть шестнадцать… Чо? Погоди, Старый, я че-то прослушал.
– Чем, говорю, нормальный Хозяин от мудака отличается, знаешь?
– Ну… Может каждому башку оторвать?
– Во баран!
– обидно рассмеялся Ахмет.
– Нормального Хозяина наебать нельзя. Понял, Сергей Базарный, Великий и Могучий? Хозяин все знает. Ему говорят - вот, типа, сегодня полтубы тушняка продали. Тридцать, предположим, две банки по шесть пятерок, да по семере на трех банках скинули, типа мятые, а расчелся покупатель полиэтиленом, полрулона на ширине два метра, да остаток семерой с белым капсюлем выкатил, которая рожок за двадцать идет. И говорят - вот, по пятере это шесть рожков и рожок без пяти выходит. Где наебали?
– У-у, это надо… - 'Это на-а-адо…' - передразнил Ахмет.
– Это надо тут же сложить, и притом понять, сколько покупатель твоему человеку за мудеж выкатил. И тут же спросить, тыкать надо пока кучка свежая. 'Э, а у тебя сегодня празничек, брат? Слыхал я, на десяток семеры приподнялся?' Когда каждый будет твердо уверен, что с него будет спрос за каждый косяк, и что косяки Хозяин видит, то тогда у тебя скрысят не все. Немножко и тебе останется.
– И че, все воруют?
– Все, Сереж. Если спроса нет и люди знают, что не будет, то самый твердый человек станет воровать. Может, не сразу, через время, но станет. Внутри крови у нас подляна сидит, ее не денешь никуда. У каждого, понял? Ты, я, все - крысы в душе. Только надо гасить ее всю жизнь, по башке бить, чтоб не могла, сука, рыло свое поганое из грязи вытащить. Само по себе воровство, Сереж, полбеды. Крыса - всегда означает кровь. Вот что плохо.
Когда ты выбираешь крысиную дорожку, она кончится кровью, без вариантов. Хорошо, когда только крысячьей - поймают, на железа подымут. В этом беды нет, одна польза - когда крыс режут, люди радуются, а крысы боятся, пределы знают. Хуже, когда крыса людей жрать начинает. Если крысу вовремя не замочить, она вырастет, пределы забудет и начнет у людей жизнь крысить, мочить всех начнет. Это суть крысы - она рядом с собой людей не терпит. Понял, душара? Ахмет видел, что Сереге человеческое ложится без вопросов…Тоже Знак, наверное. Нет в пацане большого гавна… - И че, вот хозяйки - они че, все крысы, до одного? Неужто среди них всех человека ни одного нет?
– Как нет, есть, конечно. Только тут есть такое: ты вот в Доме Кирюхином жил, так?
– Ну.
– Гну. Ты за движения Дома отвечал?
– Ну… Нет. Дак и спроса не было, так ведь, Старый?
– Был. Дом весь лег.
– Старый, растолкуй. Что мы сделали?
– Ничего.
– Ну, я и говорю, что ничего.
– В этом и косяк. Если ты человек, то крысу терпеть нельзя. А мы терпели, гнулись. Я раньше тоже не понимал. За что мы вообще легли все, понимаешь? Было ясно, что Сережику невдомек, о чем ему толкует Ахмет. 'Мы все' были для пацана самое большее - Кирюхиным Домом…Бля, как все быстро… Вот уже и нет даже понятия, что была когда-то Страна, что хуева туча людей строила, жила в ней, отмахивала Страну от врагов, что это были такие же люди… Ахмет остановился, как громом пораженный…Вот как бывает. Когда начинаешь кому-то разжевывать, и сам вдруг все яснее понимаешь… Ахмет вспомнил, ярко-ярко, как еще при этом, мелком-бледном, по ящику крутили рекламу какого-то дерьма, не то водки, не то пива: 'Ведь страна - не страницы истории,/Не границы и не территории…'…Сука, а ведь тогда, тогда еще, за столько лет все ясно было! Ну что, что мешало-то, а?!
Все еще живы были! Даже армия какая-никакая, а была ведь, была! Мусора не все еще оскотинели тогда, и главное - все живы были, и всю эту пидарасню, тащившую нас под молотки, можно было вымести из нашей, нашей Страны в один день. Как мы забыли, что это НАША Страна, а не всей этой московской-америкосовской шоблы…
Ахмета едва не порвало на части от брезгливой ненависти к себе тогдашнему. Каким только дерьмом не морочил себе голову, страшно вспомнить… Машины какие-то, деньги, понты корявые…Главное, как это называлось - 'Хочу жить по человечески'. Не, сука, надо же! Хотя че, вон, некоторые и в жопу долбятся, а людьми себя назвать язык поворачивается. Тьфу, сука, грязь, грязь дешевая, поганая безмозглая помойня! Ничего человеческого не было, ни одной мысли, ни одного поступка, ничего… Трусость и тупость. Слизь, бля… Тут Ахмет почувствовал, что задыхается; оказывается, он сидел, согнувшись к самым коленям, переполненный самой жгучей ненавистью, которую когда-либо испытывал. Странно, только что ни малейшего намека, и вдруг едва не пополам разрывает. Собрав все силы, он затолкал бешено ревущее пламя куда-то в глубину себя, и с облегчением перевел дух. Какие-то звуки настойчиво толпились за краем внимания, пытаясь просочиться внутрь.
– Старый! Старый, ты че, ты не это, не помирать собрался?
– Не-е-ет, Сереж… - тихо просипел Ахмет сдавленным, чужим голосом.
– Хуй вот я вам суки сдохну, хуй вам, во все ваше рыло поганое! Рано, с-с-суки… Вы еще ништяка хапнете, хапнете… - Ты че, Старый? Я думал, помрешь щас. У тебя морда как пачка от 'Примы', и че-то шипишь там сидишь, я аж испугался! На вот, это, остынь… Ахмет бросил взгляд на искренне обеспокоенного Сережика, протягивающего ему зажженную сигарету, прикоснулся к его человеческому, и его едва не скрутило по-новой. Пацан, которого он своими руками загнал в подвал, спокойно дал убить его родителей, лишил, по сути дела, всего - искренне сочуствовал ему, не желал его смерти. Безо всяких там, чисто от души. Ахмет очень ясно понял - его детство, счастливое и безопасное, с горячей водой в кране, с докторами в больничке, которые, если че, всегда были готовы остановить кровь и зашить рану, с кинотеатром и мороженым - все это не упало с неба; это не берется само из ниоткуда. Это сделал кто-то большой и добрый, который не зная ни самого Ахметзянова, ни его маму, сделал больничку и кино, заасфальтировал дорожки, привез мороженое, поставил в детском парке качели и позволил маленькому Ахметзянову всем этим пользоваться; и самое главное - он отогнал врагов так далеко, что Ахметзянову до самой армии враг казался такой далекой и нереальной абстракцией, что было даже смешно. А теперь Ахметзянов подрос. И вот сидит в грязном подвале, и рассказывает маленькому Сережику, как ему жить дальше.