Марина
Шрифт:
— С телами?
Шелли надолго замолчал, а потом посмотрел на нас обоих и цинично улыбнулся.
— Этот инспектор Флориан… — начала Марина. — Не подскажете, где мы можем его найти?
— В цирке, с остальными клоунами, — ответил Шелли.
— Доктор Шелли, а вы знали Бенжамина Сентиса? — спросил я, пытаясь поддержать беседу.
— Конечно, — ответил Шелли. — Мне приходилось регулярно иметь с ним дело. Будучи совладельцем фабрики, он отвечал за административную часть. По-моему, он был алчным человеком, который не знал своего места. И завистливым, к тому
— Вы знаете, что его тело неделю назад было обнаружено в канализации? — спросил я.
— Я читаю газеты, — холодно бросил он.
— Вам это не показалось странным?
— Не более странным, чем все остальное, что пишут в газетах, — отрезал Шелли. — Мир болен. А я уже устал. Что-нибудь еще?
Я хотел было спросить о даме в черном, но Марина меня опередила: она уже покачала головой и улыбнулась доктору. Он дотянулся до звонка для прислуги и позвонил. В комнате, потупив взор, появилась Мария Шелли.
— Молодые люди уходят, Мария.
— Да, отец.
Мы поднялись. Я протянул руку за фотографией, но Шелли взял ее первый.
— Если этот снимок не очень вам нужен, я заберу его себе…
Сказав это, он повернулся к нам спиной и жестом приказал дочери проводить нас до двери.
В дверях кабинета я обернулся посмотреть на доктора и увидел, как тот бросил фотографию в огонь и смотрел, как она горела.
Мария Шелли молча проводила нас до вестибюля, потом виновато улыбнулась и сказала:
— Мой отец человек с тяжелым характером, но добрым сердцем, — извинилась она. — Жизнь его не щадила, и характер со временем стал меняться…
Она открыла нам дверь и зажгла свет на лестнице. Я прочел в ее взгляде сомнение, как будто она хотела что-то сказать, но боялась это сделать. Марина тоже это заметила и протянула ей руку в знак благодарности. Мария Шелли пожала ее. Эта женщина как будто источала одиночество.
— Не знаю, рассказал ли вам отец… — сказала она, понизив голос и опасливо обернувшись.
— Мария! — раздался голос доктора из глубины квартиры. — С кем ты разговариваешь?
По лицу Марии пробежала тень.
— Иду, отец, иду…
Она бросила на нас последний исполненный отчаяния взгляд и вернулась в квартиру. Обернувшись, я увидел у нее на шее маленький медальон. Мне показалось, что на нем изображена черная бабочка с раскрытыми крыльями. Но дверь закрылась, прежде чем я успел в этом убедиться.
Мы остались на лестничной площадке, откуда было слышно, как доктор в ярости кричит на дочь. Свет на лестнице погас. На секунду мне почудился запах гниющего мяса.
Он исходил откуда-то с лестницы, возможно, в темноте было мертвое животное. Потом мне показалось, что на лестнице раздались шаги. Запах исчез.
— Пойдем отсюда, — сказал я.
Глава четырнадцатая
По дороге к дому Марины я заметил, что она украдкой за мной наблюдает.
— А ты не уедешь на Рождество к семье?
Я покачал головой, глядя на дорогу.
— Почему?
— Мои родители
Не знаю, как это получилось, но мои слова прозвучали грубо и враждебно. Оставшуюся часть пути мы прошли молча. Я проводил Марину до ограды особняка и попрощался с ней.
Когда я шел к интернату, начался дождь. Я смотрел на ряд окон на четвертом этаже колледжа. Свет горел только в двух из них. Большинство учеников уехали на Рождество к семьям и вернуться собирались не меньше чем через три недели. Каждый год одно и то же. Интернат был совершенно пустым, и только парочка невезучих оставалась на попечении преподавателей. В прошлом и позапрошлом году было совсем плохо, но сейчас это не имело значения. По правде говоря, так было лучше. Сама мысль о том, чтобы уехать от Марины и Германа, казалась мне невыносимой. Когда я был с ними, то не чувствовал себя одиноким.
И я снова поднялся по лестнице к себе на этаж. Коридор был тихим и пустынным. Это крыло интерната было нежилым. Вероятно, здесь осталась только донья Паула, пожилая вдова, следившая за чистотой. Она жила в маленькой комнатке на третьем этаже. Этажом ниже раздавалось непрерывное бормотание ее телевизора. Миновав ряды пустых комнат, я подошел к своей спальне и открыл дверь. В небе раздался жуткий раскат грома, и здание завибрировало. Через щель в закрытых ставнях я увидел вспышку молнии. Я лег в кровать, не раздеваясь, и в темноте вслушивался в звуки грозы. Я открыл ящик прикроватной тумбочки и достал оттуда карандашный набросок, который Герман сделал в тот день на пляже. Я рассматривал его в полумраке, пока сон и усталость не взяли верх. Я заснул, прижимая его к груди, словно амулет, а когда проснулся, он исчез у меня из рук.
Я быстро открыл глаза и почувствовал холодный ветер, ударивший в лицо. Окно было открыто, и комнату заливал дождь. Оглушенный, я привстал на кровати и нащупал выключатель ночника. Бесполезно. Электричества не было. Тут я заметил, что портрет не просто выпал у меня из рук — его не было ни на кровати, ни на полу. Я в недоумении потер глаза кулаками. И почувствовал. Отчетливо и сильно. Опять этот запах разложения — в воздухе, в комнате, под собственной одеждой, как будто кто-то поместил мне под кожу полуразложившийся труп животного, пока я спал. Совершив над собой усилие, я подавил тошноту. На меня нахлынула волна паники.
Я был не один. Пока я спал, кто-то или что-то проникло в комнату.
Медленно пробираясь на ощупь, я пробрался к двери и нащупал выключатель. Ничего. Я вышел в объятый мраком коридор. Запах усилился. Я как будто преследовал дикого зверя. Вдруг мне показалось, что в последнюю дверь прошмыгнула тень.
— Донья Паула? — почти шепотом позвал я.
Дверь тихонько закрылась. Сбитый с толку, я глубоко вздохнул и пошел по коридору. Раздался тихий голос. Как шипение змеи. Кто-то прошептал мое имя. Звук доносился из-за закрытой двери.