Марево
Шрифт:
"Неужели забылъ?" встрепенулась незваная мысль, и ей захотлось видть его лицо. Она вспомнила парижскіе опыты магнетизма, стала упорно глядть на него, съ твердымъ намреніемъ заставить его обернуться, и сама вздрогнула, когда онъ, вдругъ поднявшись съ мста, направился къ окну.
— Что ты? спросилъ майоръ.
— Затворить, втеръ дуетъ на свчку, глазамъ больно…
— Оставь такъ; будетъ читать, потолкуемъ лучше… Такъ плохо въ Варшав?
— Да, отвтилъ тотъ, облокотясь на столъ, и опуская голову на руки:- длать нечего, бывало, терпишь….
— Ну, а Польки что? Бывало мы съ
— Он-то и поджигаютъ…
— Ну, а жиды? То-то, я думаю, вертится, ховай Бозе!
Русановъ не слыхалъ вопроса, и перебирая пальцами, барабанилъ по столу.
"Неужели?" заныло у Инны.
— На, вотъ! сказалъ Авениръ, подавая ей записку:- да скажи твоему пану графу, что я ему, ракаль, вс бока переломаю!
Это было такъ неожиданно, что Инна чуть не выдала себя.
— Такъ и скажи! Чуешь?
— Чую, поберегить свои! отвтила она наконецъ и погнала лошадь.
"Було колись, — минулося!" подумала она, оглядывая дворъ, на которомъ ужь поднимался хлоповникъ, и темный садъ, еще не совсмъ распустившійся. Мсяцъ такъ и сіялъ, какъ мдный гвоздикъ, ровно и мягко обдавая дымчатымъ отливомъ молодую траву. Гд-то блеяла овца. Звздочка прокатилась по небу…
VI. Травленый волкъ
Въ покояхъ стараго графа, какъ звала его дворня, шла прежняя, обычная жизнь. Поутру въ спальн раздавался звонокъ; два лакея, въ срыхъ фракахъ съ гербовыми пуговицами, входили въ темную комнату, отворяли рзныя нутряныя ставни, ставили жалузи, откидывали шелковыя занавски кровати, выводили подъ руки тучнаго старика и усаживали въ кресло-самокатъ. Одинъ одвалъ его въ бархатный шлафрокъ, другой обувалъ одну ногу въ желтую туфлю, а другую куталъ фланелью. Старикъ, закинувъ голову на спинку кресла, освдомлялся, какой нынче день, которое число, который часъ, посылалъ поврить свой хронометръ по солнечнымъ часамъ, вытиралъ себ лицо одеколономъ съ водой. Лакей осыпалъ его пудрой, чернилъ кисточкой брови и усы… Графъ приказывалъ себя катить въ молельню и проводилъ тамъ часъ или полтора. Потомъ приходилъ управитель съ докладомъ, потомъ старикъ катался по саду до обденнаго колокола…
Разъ управитель, переговоривъ все дловое, заложилъ руки за спину, переминаясь на мст.
— Осмлюсь доложить, ясневельможный, на что намъ теперь эти колонисты? началъ онъ:- теперь народъ и безъ того отбился отъ рукъ; чмъ бы намъ ближе къ нему, а мы на сторон…
— Ну, про это ужъ ты съ молодымъ бариномъ толкуй! перебилъ графъ. — Его воля; мы съ тобой, Слубень, въ могилу глядимъ; ему лучше знать, какъ онъ жить будетъ…
— Оно точно, возразилъ тотъ, запинаясь: — только вотъ въ народ ропотъ; толкуютъ, что люди-то эти ничего не смыслятъ, и до земли-то приступиться не умютъ… Опять, зачмъ же ихъ прятать на фольварк!
— Народъ глупъ, нетерпливо сорвалъ графъ.
— Народъ, ясновельможный пане, попусту болтать не станетъ, а ужь на молодаго графа очень недовольны…
— Что такое?
— Боятся, чтобы… — И Слубень понизилъ голосъ:- боятся измны… Говорятъ, видли въ возахъ-то, что намедни привезли… оружіе…
— Какой вздоръ! Машины! Все врешь, старый хрычъ! разгорячился графъ.
— Нтъ,
— Вонъ! крикнулъ почти съ бшенствомъ графъ.
Управитель стушевался. Графъ задумался и сталъ передвигать ручныя колеса кресла; все тревожнй длалось важное лицо; онъ вынулъ платокъ, утеръ себ лобъ, и позвонилъ.
— Попроси ко мн Владислава, приказывалъ онъ вошедшему лакею, взялъ со стола газету, повертлъ въ рукахъ и опять положилъ.
Скоро вошелъ Владиславъ, позвякивая шпорами.
— Запри дверь, да стулъ возьми, сказалъ старикъ.
Бронскій поглядлъ на отца, и притворивъ дверь, слъ противъ него.
— Какое торжественное начало! Въ чемъ дло?
— Вотъ видишь ли… Не хотлось бы говорить, да время такое пришло… Т-то, читалъ?… На Волыни ужь…
— Т? переспросилъ сынъ.
— Да, наши красные…
— Красные! повторилъ Владиславъ и усмхнулся; старикъ продолжалъ на него серіозно смотрть.
— Что ты думаешь объ этой новой попытк? спросилъ онъ.
— Я думаю, что она послдняя, отвчалъ сынъ.
Что-то въ род презрительной усмшки пробжало по губамъ стараго графа.
— Интересно знать, на что они надются, проговорилъ онъ.
— А на что вы надялись? спросилъ сынъ явно уже смшливымъ тономъ.
Лицо старика побагровло: но онъ сдержалъ себя.
— У насъ, началъ онъ съ разстановкой довольно тихимъ голосомъ:- была армія, мы опирались на Корсиканца, мы….
— А за нихъ народъ, перебилъ молодой Бронскій.
— Народъ толпа барановъ, которая обыкновенно въту сторону и бжитъ, въ которую его пугнутъ.
— Шляхта за нихъ, продолжалъ сынъ.
— Шляхта — голодные псы, которые до тхъ поръ не кусаютъ тебя, покуда ты ихъ кормишь. Тутъ нужны люди, готовые всмъ жертвовать…
— Мы всмъ и жертвуемъ, не стерплъ Бронскій:- все на карту, либо панъ, либо пропалъ!
— Мы?… значитъ и ты? спросилъ пораженный старикъ.
— Давно ли Бронскіе перестали откликаться на призывъ отечества? гордо вытянулся Владиславъ, поднимаясь съ мста.
— Да вдь ты губишь его! вскрикнулъ старикъ:- губишь и себя! Пристать къ полдюжин шаекъ!
— Я еще ни за кмъ не ходилъ; ко мн кому угодно, милости просимъ!
— Какъ? Въ моемъ-замк? — И графъ приподнялся съ кресла…
— Батюшка, ваше здоровье… бросился молодой Бронскій къ отцу.
— Такъ эти колонисты?..
— Мои солдаты, а черезъ два дня здсь будетъ двухтысячный корпусъ…. къ услугамъ патріотовъ, помнящихъ 31 годъ, добавилъ онъ, улыбаясь, и хотлъ поцловать руку графа.
Въ лиц старика появились судорожное движеніе, и на глазахъ навернулись слезы.
— Прочь отъ меня! проговорилъ онъ боле грустнымъ голосомъ.
— Батюшка, это послднее слово? спросилъ Владиславъ.
Старикъ, въ припадк одышки, махалъ рукой.
— Графъ, это ваше послднее слово? холодно повторилъ Бронскій.
Старикъ топнулъ ногой, едва переводя духъ.
— Время насъ разсудитъ, сказалъ Владиславъ и вышелъ изъ комнаты.
Старикъ остался съ поникшею головой: въ душ его въ одно и то же время бушевали гнвъ и какая-то темная, непонятная радость, отчаяніе и надежда… Въ старомъ травленомъ волк невольно проснулся бывшій патріотъ.