Марево

Клюшников Виктор Петрович

— Инна, говорилъ Бронскій ей на ухо:- опомнитесь? Что вы длаете?

— Прочь! взвизгнула она, обнажая саблю, и бросилась въ толпу съ крикомъ: — назадъ! не трогать ихъ.

— Взмилуйтесь, завопилъ Грыцько, повалился въ ноги Бронскому и ухватился на платье:- возмить усе!… Боже мій милый?… Горпино моя!… Та у мене ще и жито не продано!

Другой мужикъ стоялъ со скрученными назади руками, свирпо потупясь въ землю и глядя изъ подлобья. Онъ попробовалъ рвануться локтями: веревки только кожу ссадили

на мускулистыхъ рукахъ. Толпа захохотала.

— Пустить ихъ! сказалъ Бронскій, отвертываясь. Въ толп пронесся ропотъ; вс кричали разомъ, размахивали руками. Квитницкій читалъ имъ какую-то бумагу, слышно было только самыхъ ближайшимъ.

— Какой онъ намъ начальникъ? заговорилъ онъ, выходя изъ кружка и показывая на Бронскаго:- онъ Москалей руку держитъ! Онъ съ ними жилъ…. онъ имъ радетъ.

Толпа заволновалась, ропотъ усилился; лица становились грозне, свирпй.

— Это что? крикнулъ графъ, сдвигая брови, и пошелъ на толпу.

— Не слушайте! кричалъ шляхтичъ.

— Смирно! сказалъ Бронскій, скрестивъ руки:- кто здсь сметъ распоряжаться? Кто бросилъ свои помстья? Кто мерзнетъ съ вами въ лсу? Кто поведетъ васъ въ огонь?

— Панъ графъ! пронеслось общимъ говоромъ.

Бронскій оперся на саблю и кусалъ кончики усовъ, глядя въ упоръ на присмирвшихъ мятежниковъ. Въ судорожномъ подергиваніи стиснутыхъ челюстей, въ жилахъ на лбу сквозила борьба противоположныхъ чувствъ. Лицо то блднло, то вспыхивало и обливалось краской.

— А коли панъ графъ, кого еще вамъ слушать? Почемъ вы знаете, что я не пытаю вашу врность?

— Не врьте ему! И безъ него обойдемся! вопилъ Квитницкій: — сами себ паны, да и все тутъ! — И вынувъ револьверъ, взвелъ курокъ.

— Связать бунтовщика! грозно сказалъ графъ.

Инна инстинктивно стала къ нему съ саблей наголо. Человкъ шесть кинулись на шляхтича, повалили его, несмотря на отчаянное сопротивленіе; одинъ сталъ колномъ на грудь, другіе перевязали ему руки и ноги.

Съ минуту Бронскій молча наслаждался торжествомъ; потомъ лицо стало хмуриться, хмуриться; глаза зловще осматривали толпу.

— Берите ихъ! Длайте что хотите! проговорилъ онъ, и пошелъ въ чащу.

Инна остолбенла.

Грыцько безъ сопротивленія позволилъ себя вести, только дико озирался, пытаясь что-то сказать. Другой крестьянинъ стоялъ, не шевелясь, не выказывая никакой попытки къ бгству; у него стали поправлять веревку на ше; онъ вдругъ опустилъ голову и вцпился зубами въ горло перваго попавшагося; брызнула кровь, захрустли хрящи…. Онъ повалился на опрокинувшагося ворога, и оба покатились по земл съ глухимъ ревомъ…. Остервенившаяся толпа бросилась на нихъ съ ножами.

Инна медленно вложила саблю въ ножны, заткнула уши и пошла къ лагерю.

"Ну-ка вернись!" ходило у ней въ голов. — "Что? струсила? Нтъ, вернись, смотри до

конца, пей до дна."

Инна въ самомъ дл вернулась было, но тутъ изъ-за гама толпы вылетлъ такой крикъ, что она задрожала всмъ тломъ, зашаталась и едва добжала до палатки…. Какъ потерянная прошла она мимо брата и ткнулась лицомъ въ подушку.

— Инна! крикнулъ тотъ, перепугавшись ея блдности.

— Помнишь ты, какъ дядя кричалъ въ бреду, когда ему жандармы представлялись? сказала онъ какимъ-то бшено-сдержаннымь голосомъ.

— Ну?

— То еще можно было слушать!

Она вскочила, сорвала съ себя саблю, обнажила, дохнула на чистую, свтлую сталь, дождалась неподвижнымъ взглядомъ, пока сошелъ съ нея туманный налетъ, и нажала изо всей силы въ камень: клинокъ треснулъ, и со звономъ отлетлъ въ сторону.

— Лучше бы ей не бывать у меня въ рукахъ…. Отецъ проклялъ бы меня, еслибы зналъ на какое дло она пошла.

— Инна, что у васъ случилось? Гд графъ?

— Не говори мн про него. Поди, ты тамъ все разузнаешь…. Оставь меня.

Она вернулась на постель, заложила руки подъ голову и пролежала такъ до вечера; мучительныя думы не давала ея покою; по лагерю раздавались шумныя приготовленія, она не выходила изъ палатки. Коля принесъ ей букетъ ландышей; она поручила ему вычиститъ ей лошадь, убавила свтъ дампы, подозвала Лару, задумчиво погладила его волнистую шерсть; потомъ подошла къ букету, наклонилась надъ нимъ и принялась втягивать въ себя пряный запахъ пожелтвшихъ цвтовъ.

"Внчики, внчики!" думалось ей: "гд ваша близна? Гд же та чистая, какъ ландышъ, душа? Или ея нтъ и въ самомъ дл? Или мои мечты внчики? такъ и засохнутъ?"

По лагерю зажглись костры; тнь часоваго заходила по блому полотну палатки. Чувствуя усталость, Инна раздлась, прилегла на сно и покрылась плащомъ; но воздухъ такъ накалился за день, въ ней самой кровь была такъ разгорячена, что она тотчасъ же разметалась, и все еще не могла заснуть; а тнь все двигалась съ правильностью маятника; она стала смотрть на нее, чтобы заставить глаза слипаться…. Вдругъ тнь раздвоилась. Водолазъ сорвался съ мста и кинулся подъ ноги вошедшему; но обнюхавъ, тотчасъ завилялъ хвостомъ.

— Я раздта! съ неудовольствіемъ проговорила Инна, закрываясь плащомъ:- что жь вы вычистили лошадь? Такъ скоро?

— Это я, сказалъ Бронскій.

— Это вы? Что вамъ нужно? холодно проговорила она.

— Инна, выслушайте, я несчастнйшій человкъ, я цлый день протаскался въ лсу. — Онъ опустился возл нея на сно.

— Вы пришли упражняться въ ораторскомъ искусств? Напрасно! Мн давно извстно ваше краснорчіе, презрительно проговорила она.

— Вы хотите оскорблять меня?

— Нтъ, я боюсь васъ…. Зачмъ вы пришли? Что вамъ надо? Или еще не кончено между нами?