Марадентро
Шрифт:
К вечеру они спустились в саванну – небольшой участок, поросший высоким ковылем; кое-где встречались небольшие акации, над которыми примерно в двадцати километрах высилась громада тепуя. Айза опять вспомнила огромную книгу в коричневой обложке и с рисунками пером – одно из ярких впечатлений детства – и поняла, что не ошиблась. Это был «Затерянный мир» Конан Дойла, и круг ее детских фантазий окончательно замкнулся.
Ханс Ван-Ян пришел в бешенство, обнаружив пропажу винтовки: ее не оказалось там, где он повесил накануне вечером, – в изголовье гамака.
В первую минуту его подозрение
– Раз меня обокрали, могли и горло перерезать, – возмущался он. – Если вы так собираетесь защищаться от гуайка, тогда готовьтесь: они устроят нам веселую жизнь.
– Не может быть, чтобы это были гуайка, приятель, – заметил Обезьяноед. – Они по ночам никогда не ходят.
– Кто бы говорил! Сам трясется от страха, точно капибара в луже с кайманами, а гуайка в глаза не видел даже издали. Они здесь, пробираются к нам ночью, а ты и не чувствуешь. Колумбиец! – позвал он и, когда тот тут же подошел, пренебрежительно кивнул в сторону арекуна: – Отправляйся с ним и возьми с собой Вонючку. И поторопись, потому что я хочу поскорее поймать этих островитян. Через пять минут я последую за вами.
Сесарео Пастрана промолчал, хотя тоже сомневался в том, что гуайка стали бы красть винтовку, с которой не умели обращаться, и поспешил исполнять приказ, потому что, как никто другой, желал поскорее покончить с нелепой ситуацией, которая обернулась тупиком.
Последние пять лет он был тенью рыжего мулата, и ему никогда не приходило в голову обсуждать его решения, однако тот просто свихнулся на идее найти пресловутую россыпь МакКрэйкена да еще и вбил себе в голову, что канарская девчонка может привести их к месторождению. Подобная блажь ничем хорошим не закончится. А тут она и вовсе оказалась сопряженной с недопустимым риском – когда они достигли берегов полноводной реки, он обнаружил, что переправиться на другой берег можно, только балансируя по ненадежному висячему мосту.
– Все, приехали, Обезьяноед, – сказал он. – Бачако может говорить что угодно, но я ни за что не пойду по этому мосту. Не хватало еще, чтобы какой-нибудь сукин сын индеец всадил мне стрелу в задницу, пока я буду кувыркаться в воздухе. – Он уселся рядом со стволом сейбы, к которому были привязаны лианы, удерживающие ненадежную конструкцию, и, не торопясь, достал пачку сигарет. – Я и думать забыл об алмазах, – сказал он.
Но Ханс Ван-Ян о них не забыл, как раз наоборот: стоило ему увидеть на горизонте массивный силуэт гигантского тепуя, господствовавшего над равниной, на него словно вдруг нашло божественное озарение.
– Вот он! – воскликнул мулат. – Вот куда Джимми совершил посадку вместе с МакКрэйкеном, там-то и находятся алмазы.
Однако ни Сесарео Пастрана, ни Обезьяноед, ни остальные чернореченцы не разделяли его энтузиазма. Напротив, они считали, что это просто-напросто один из многочисленных гвианских
– Мне жаль, шеф! – откровенно признался колумбиец. – Для меня не существует таких алмазов, которые бы стоили дороже моей шкуры. Я уверен, что, даже если и пройду по этому мосту, ее с меня сдерут. Я и с места не сдвинусь.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Черт побери, Бачако! – нетерпеливо воскликнул Сесарео Пастрана. – Даже младенцу это ясно. Мое единственное желание – вернуться в Трупиал. А они хотят вернуться вместе со мной.
Мулату не нужно было спрашивать, так это или нет: достаточно было взглянуть на лица присутствующих. Просто не верилось, что его люди – грозные чернореченцы, одно упоминание о которых приводило в трепет всех прочих обитателей здешних мест, – могут не на шутку испугаться.
– Мы годами мечтаем о такой возможности, – сказал он. – В кои-то веки она нам представилась, а вы хотите, чтобы я поверил в то, что вы струсили?!
– Дело не в этом, – вмешался Вонючка, длинноносый метис. – Преследовать какую-то гуаричу, потому что ты решил, будто она слышит «музыку», – это глупость, которая зашла уже слишком далеко.
– Разве я был неправ? – возмутился мулат, вновь указывая на далекий тепуй. – Она привела нас прямо к тому месту, где МакКрэйкен нашел алмазы.
– Это всего лишь догадка, – заметил Пастрана. – Здесь полным-полно тепуев, а до этого от Ауянтепуя, наверно, больше двухсот километров. Говорили ведь, что месторождение он обнаружил там.
– Да что такое двести километров в такой сельве, как эта? – возразил Бачако. – Джимми Эйнджел уверял, что старик заставил его целую неделю кружить над сельвой, прежде чем решить, где произвести посадку. Ясно, что тот постарался его запутать, а впоследствии не захотел сказать ему правду или сам уже ничего не помнил. Прошло ведь пятнадцать лет! Как он мог помнить, где находился тепуй – здесь или в двухстах километрах южнее!
– Или севернее, – вмешался один из чернореченцев, до сих пор хранивший молчание. – Я согласен с колумбийцем. Проникнуть на территорию гуайка и влезть по отвесной стене, чтобы проверить, есть ли наверху месторождение, в существование которого я никогда не верил, – это риск, на который я никогда не пойду. Я возвращаюсь.
Мулат понял, что так настроено большинство, и обвел взглядом своих спутников. Те один за другим отводили взгляд.
– Короче! – наконец сказал он. – Кто готов идти со мной?
Ответа не последовало, и, когда стало ясно, что он остался в одиночестве, Бачако отвернулся и долго смотрел на реку, на мост и на огромную гору, в этот момент казавшуюся особенно внушительной, далекой и таинственной.
Сомнений нет: он на верном пути. Теперь уже не важно, слышит девчонка «музыку» или нет, потому что теперь он и сам ее слышит, словно отец, а то и шотландец нашептывают ему на ухо, что на вершине этого плоскогорья находится сокровище, которое позволит ему покинуть Гвиану и противостоять миру: ведь когда человек достаточно богат, никто не обращает внимания на цвет его кожи или волос.