Марадентро
Шрифт:
– Вряд ли он продержится еще шесть лет. Скорее однажды повесится на ветке дерева.
– Я не так уверен, – возразил Золтан Каррас. – То, что он оказался способным наказать самого себя, – первый шаг к спасению. Вот если бы мы все отважились в нужный момент наложить на себя свое собственное наказание!
– На сколько лет тюрьмы вы себя осудили бы? – поинтересовался Асдрубаль.
Венгр пожал плечами и улыбнулся, явно с иронией.
– Надо подумать, – ответил он. – Не на десять, конечно, но, вероятно, пара лет пошла бы мне на пользу.
– Кто
Асдрубаль развернулся и зашагал вперед по тропинке.
Остальные в тревоге переглянулись и молча двинулись вслед за ним.
– Я у вас их куплю.
– Что?
– Камни.
– Камни? Какие камни, сеньор? – Свен Гетц широким взмахом обвел реку и лес вокруг хижины, но было видно, что он растерян. – Вокруг полно камней.
– Хватит! – осадил его Бачако Ван-Ян. – Что-то в последнее время все «мусью» так и норовят меня надуть. Вам известно, что я имею в виду вовсе не эти валуны, а алмазы.
– Алмазы? – удивился немец. – Какие алмазы?
– Кончай придуриваться, сучий хвост! Алмазы, которые ты насобирал за четыре года, что здесь торчишь.
Бывший полковник СС обвел взглядом группу людей, оккупировавших его хижину, а затем вновь повернулся к странному негру с рыжими волосами, который, судя по всему, был у них за командира. И сказал, с трудом подбирая испанские слова:
– Я не знал, что здесь есть алмазы, сеньор. Но если вы мне скажете, как они выглядят и где могут находиться, я с удовольствием поищу их для вас. Времени у меня много.
– Вы что, вздумали подоить петуха?
Немец выпрямился: он явно был оскорблен.
– Что подоить, сеньор?
– Подоить петуха, разыграть, посмеяться, провести меня. Как вам будет угодно, «мусью», только предупреждаю, что те, кто пытался, уже покойники. – Он сделал паузу – вероятно, чтобы дать собеседнику время обдумать услышанное. – Повторяю свое предложение, – настойчиво сказал он. – Плачу за алмазы хорошую цену.
– А я повторяю, сеньор, что не собираюсь доить этого самого петуха. Я в глаза не видел никаких алмазов, кроме тех, что подарил жене на пятилетие свадьбы.
Бачако Ван-Ян, по-видимому, понял, что тот говорит правду, и после минутного размышления спросил:
– Золото?
– Что вы сказали?
– Спрашиваю: есть ли у вас золото? Я готов его купить.
– Сожалею. Золота у меня тоже нет. Все мое имущество перед вами: миски, скамейка и гамак.
Мулат переглянулся с Сесарео Пастраной; колумбиец, как и остальные чернореченцы, был явно обескуражен.
– Извини, «мусью», – сказал он наконец, переходя на «ты», поскольку, судя по всему, терпение у него иссякло. – Но я тебе не мальчик, чтобы поверить, будто кто-то может проторчать четыре года у черта на рогах, давя вшей.
– Я пленник.
– Чей?
– Свой собственный.
Глаза Ханса Ван-Яна – изумрудные, сверкающие и злобные – метали молнии. Он мгновенно выхватил короткое
– Повтори-ка! – прорычал он.
Немец не шелохнулся. Он с явной растерянностью смотрел на странное существо непонятно какой расы, несколько секунд пытался привести мысли в порядок и наконец, пустив в ход еще и привычные немецкие выражения, пробормотал:
– Сеньор! Если вы меня убьете, возможно, это будет к добру, потому что одиночество, голод и насекомые, покрывшие язвами мое тело, того и гляди сведут меня с ума, однако говорю вам, что нахожусь здесь по собственной воле, исполняю приговор, который сам себе вынес, и у меня нет ни золота, ни алмазов.
– Это всего лишь жалкий сумасшедший, – заметил кто-то. – Оставь его!
– А если он врет?
– Чокнутый, который живет в таких условиях, спит в гамаке и у которого со спиной такая хрень, не врет. Если ты его прикончишь, окажешь ему услугу.
– Иногда мне нравится оказывать людям услуги.
– Тогда давай скорее, потому что за это время островитяне умотают еще дальше.
– Здесь командую я, – огрызнулся Бачако. – И нам незачем спешить, пока они не доберутся туда, куда направляются. – Он повернулся к немцу: – Намного они нас опередили?
– Кто?
– Не зли меня! Три мужика и две бабы. Когда они ушли?
– На рассвете.
– И куда направились?
– Они искали гуайка.
– Гуайка? – удивился Бачако. – Ага! Ври больше! Венгра никогда не интересовали гуайка. Его интересуют только алмазы.
– Они не говорили об алмазах. Только о гуайка.
– Этот венгр слишком хитер, чтобы выкладывать, что у него на уме. Он знает, что девчонка слышит «музыку», и охотится за камнями.
– А если это не так? – вмешался Сесарео Пастрана. – А если они на самом деле ищут не алмазы, а индейцев?
– Что ты хочешь этим сказать?
– Что мы проделали большой путь, – заметил колумбиец. – Могу поклясться, что там, где мы проходили, просто не может быть приличного месторождения. Если девчонка и слышит «музыку», то она либо оглохла, либо не хочет ее слушать. Возможно, этот чудик прав. Уже пять дней, как мы их преследуем, а сами толком не знаем зачем.
– Что, не мог придумать ничего лучше?
– Если девчонка слышит «музыку», пусть послушает для нас и скажет, где есть камни. А то мы так дотопаем до самой Бразилии, если нас до этого не убьют индейцы.
– Я согласен с колумбийцем, – заявил метис с длинным крючковатым носом, жуткий сквернослов. – Мне уже осточертело таскаться по сельве. Давайте уж их заловим, на худой конец хоть баб оттрахаем.
– Будем делать то, что я скажу!
– Конечно, Бачако, – поспешно заверил его Сесарео Пастрана. – Ты главный, но если мы не сменим тактику, то рискуем остаться на бобах, да вдобавок обезножим. Эти мерзавцы в любой момент могут исчезнуть с концами.