Марадентро

Васкес-Фигероа Альберто

– А ваша жена?

– Сошлась с американским сержантом, и думаю, что это была моя единственная победа над союзниками. – Он повернулся к венгру. – Разрешите мне затянуться вашей трубкой? – попросил он. – Я уже столько времени не курил!

Золтан Каррас поколебался, растерянно оглядел присутствующих и наконец вытащил из сумки горстку табака – последнее, что у него осталось, – набил трубку и протянул ее немцу.

– Почему бы вам не выращивать табак? – спросил он. – Он здесь хорошо растет.

Немец покачал головой.

– Здесь много чего хорошо

растет, – согласился он. – Но если я буду заниматься землей, устройством жилища или заботиться об удобствах, это будет не наказание, а отдых. Я должен жить вот так: в одиночестве, впроголодь, когда тело все изъедено червями, и в страхе перед зверями и дикарями, которые за мной следят.

– Не слишком ли вы суровы по отношению к себе? – спросила Айза, заговорив впервые с момента прихода.

Полковник, по-видимому, заметил ее необычную, спокойную красоту, которую не могла скрыть даже грубая и мешковатая мужская одежда, и в его голосе послышалась горечь:

– Как вспомнишь, что на свете существуют такие создания, как вы, возможно. Только я давно понял, что слишком много людей бежит от наказания – и, тем не менее, они страдают от другого – внутреннего, – которое намного хуже. Я же предпочитаю страдать физически, но быть в согласии с самим собой. – Казалось, немец сам подсмеивается над собственными теориями. – По сути, это позиция эгоиста, – добавил он. – Я истязаю тело, которое утратило для меня всякую ценность, в обмен на душевное спокойствие, которого я не заслуживаю.

– И вы действительно его достигли?

Свен Гетц внимательнее присмотрелся к девушке, понял, что вопрос задан неспроста: у нее есть какие-то личные причины, – и, словно все остальные перестали существовать, признался:

– Лишь иногда. Но меня радует, что это происходит все чаще, может быть потому, что раны на спине с каждым днем ноют все сильнее. Если эти гадкие насекомые не съедят меня заживо, я, возможно, одержу победу.

– Вы верующий?

– Если бы я не был верующим, все это было бы глупо, вам не кажется? Истязать тело, думая, что это единственное, что у тебя есть, притом что в итоге тебя сожрут черви, только другие, – всего лишь упражнение в мазохизме. Пусть мой вид и говорит об обратном, я не мазохист. Я всего лишь раскаявшийся человек.

– Вы думаете, что раскаяния достаточно?

– Если бы его было достаточно, я ограничился бы тем, что упражнялся бы в раскаянии четыре часа в день в уютной квартире в Каракасе после плотного ужина с коньяком. Но, как бы выразился мой брат, священник, если раскаяние не сопровождается желанием загладить вину, сердечной болью и справедливым наказанием, то грош ему цена.

– Среди проигравших многие думают, как вы? – поинтересовался Золтан Каррас, не пропустивший ни слова. – Я бы хотел это знать.

– Не имею никакого представления, мне нет до этого дела, – искренне ответил полковник. – Думаю, преобладающим чувством была подавленность, стыд или желание взять реванш, но мне также хочется думать, что, начиная со дня капитуляции, немецкий народ перестал быть

безликой массой, превратившись в сумму индивидуумов. А мне хорошо известно, что реакция массы и отдельной личности это совсем не одно и то же. Я это знаю по работе. Так что вполне возможно, что существует определенное количество немцев, испытывающих то же, что и я. Почему вы меня об этом спрашиваете?

– Потому что я сражался с немцами на двух войнах и, хотя уверен, что сколько-то их убил, никогда раньше ни с одним не разговаривал. – Венгр прищелкнул языком и мотнул головой в знак растерянности и сомнения. – Странный это мир: ты не знаешь человека, которого убиваешь, и почему-то его убиваешь, не так ли? Я всегда думал, что «квадратноголовые» – всего лишь банда диких фанатиков, а сейчас вот интересуюсь, есть ли еще такие «квадратноголовые», как вы.

– А сами вы откуда?

– Венгр.

– Мы в Германии о венграх были тоже невысокого мнения, – признал Свен Гетц. – Однако годы одиночества дали мне возможность понять, что все расхожие представления, особенно о нас самих, в большинстве случаев превратны. Я всегда думал, что для меня нет ничего важнее победы, и лишь сейчас могу признать, что победа навсегда закрепила бы мою рабскую зависимость от военной формы, медалей, Хельги и всего того, что в глубине души я терпеть не мог. – Он вернул трубку Золтану Каррасу, поблагодарив его улыбкой. – В конечном счете поражение обернулось для меня самым большим триумфом. Оно позволило мне узнать самого себя. – Он помолчал, переводя взгляд с одного на другого. – А сейчас, если вы не против, больше не будем говорить обо мне. Хотелось бы услышать, что вас сюда привело и куда вы держите путь.

– Мы этого не знаем.

Ответ Себастьяна немца, по-видимому, не удивил, но все же он сказал:

– Не такое это место, чтобы не знать, куда вы направляетесь. Вы вступили на территорию гуайка, и мой вам совет: если у вас нет веской причины, не ходите дальше.

– Причина есть, – твердо произнесла Айза.

Свен Гетц внимательно вгляделся в спокойное лицо девушки и едва заметно кивнул:

– Я так и предполагал. И думаю, это более основательная причина, чем та, что подтолкнула меня здесь поселиться, – сказал он. – Если вы не спешите, мне бы хотелось, чтобы вы переночевали в моем доме. Я могу себе позволить впервые за четыре года немного побыть в компании. Может, пройдет еще четыре года, прежде чем я опять увижу человеческое существо.

Они остались. Разделили с ним свой скромный ужин: рыбу и печеные бананы, – и просидели допоздна, потому что Свену Гетцу было необходимо выговориться за такое долгое время. Потом они слышали, как он ворочается и стонет в гамаке, бормоча протесты на своем языке, словно вступив в сражение с теми, кто, по-видимому, когда-то были его жертвами.

На следующий день, когда они пошли дальше, а немец остался сидеть на камне у речки, на том же самом месте, где они его встретили, Аурелия не удержалась и, бросив на него последний – жалостливый – взгляд, сказала: