Маленькие тайны

Левченко Елизавета

"Несколько" - это слово может подразумевать бессчетное количество вещей, но люди всегда, почему-то, считают что "несколько" - это немного. Я не исключение. Ждало жестокое разочарование. Мама Васильева оказалась большой любительницы домашней флоры самых разных мастей. Особенно весело было обнимать кактус с колючками в мизинец длиной в забитом лифте. Всем весело, не только мне, старающейся по максимуму отодвинуть растение подальше. Но руку я все же распорола, и после ходила зажав в ладони край кофты, чтобы кровью не капать. А она, собака, совершенно

не желала останавливаться окончательно. Ладно, не важно. Всего лишь одна царапка, не умру же!

Процессия, заносившая вещи, чем-то смахивала муравьев. Угу, и я одна из них, хоть и гнала прочь это сравнение. Зато закончили быстро, за чуть больше час - как раз отпустили меня с работы на два часа пораньше, плюс дорога полчаса - и теперь часы показывали без двадцати шесть. Облегченно выдохнула, опустившись на табуретку в одной из комнат, все еще раздумывая что я тут забыла. И тем более зачем так напрягалась, отказываясь от помощи при переноски некоторых пальм? Соль вопроса не почему отказывалась, я всегда так делаю, а зачем надрывалась. Новый вопрос без ответа.

Вскоре в комнату кто-то зашел. Наткнувшись на мой взгляд, Васильев под аккомпанемент моего тяжелого, протяжного вздоха принялся пробираться между двумя стеллажами. Получалось не очень. Но позабавило. Хоть какой-то плюс в потраченной половине вечера. А тут внутренний голос, предатель, зашептал: "Ты все равно же никуда не собиралась". Все равно! Могла бы... ладно.

Немаленькое туловище все-таки протиснулось в узкую щель, и не нашло ничего лучше как присесть рядом, уже на комод.

– Как тебе наша квартирка?

– Такая же как моя. Однотип.
– Пожала плечами.
– Ничего особенного.
– Улыбка померкла. А что ты хотел, парень? Чтобы я начала распинаться как тут здорово? Но, если признаваться себе, но в квартире правда неплохо. Мебель хорошая, наверное когда ее расставят, будет очень уютно. В коридоре зашумели. Снова что-то принесли? В точку. Прямо напротив распахнутой двери поставили большой короб соломенного цвета.
– Плетенка?
– Илья проследил за моим взглядом, а потом и рукой.

– Отец сам делает, - не без гордости ответил.

– Серьезно? Сам? Своими руками?

– Чужими.
– Он мягко рассмеялся.
– Конечно своими. Нравится?

Чужой труд, да еще такой прекрасный, не может не нравится. Поэтому кивнула, не став таить. А ведь, глядя на Васильева-старшего, никогда бы не сказала что этот усатый шкаф занимается таким редким искусством. При всем уважении, а его за сегодня возникло немало. Чудные родители. В случае с мамой ударение можно смело переставить.

– Что это?

Поначалу не поняла, а потом дошло. Я указывала порезанной рукой, а рукав задрался, демонстрируя миру перепачканную коричневым ладонь. Я так порадовалась - наконец-то перестала течь!
– Васильев хмурился и не сводил взгляда с моей руки.

Опустила руку, дернула рукав.

– Глаза разуй. Не видно что ли?
– У них семейное порой опускать некоторые реплики

собеседника? Парень поднялся, подхватил с колен мою руку, здоровую руку, и потянул.
– Куда ты меня тащишь?
– возмутилась, дергая руку.

Ноль целый ноль десятых внимания.

Стеллаж этот Геракакл, поднатужившись, отодвинул, сначала пропустил меня, а потом прошел сам. А после потащил в ванную - планировка же одинаковая, догадаться нетрудно. А дальше он удивил. Очень-очень сильно. Я даже не помню чтобы кто-то настолько меня удивлял. Васильев самостоятельно, без участия офигевшей меня, отмыл от крови безвольную ладонь, потащил обратно.

– Мам, в какой коробке у нас аптечка?

Получив ответ, свернул в зал, усадил в кресло, успокаивающе помахав маме... которая так понятливо подмигнула - заметила совершенно случайно - и удалилась. Задумчиво посмотрела на чистую ладошку, пошевелила пальцами и попыталась убрать ее, но кто мне позволил?

– Дай руку.

Второй раз испытываешь судьбу, Илюша, и только фактор неожиданности удерживает тебя от получения синяка. Терпеть не могу, когда мне указывают в такой категоричной форме. Чужие пальцы властно положили на прежнее место - подлокотник - левую ладонь. Одна рука распрямила и зажала пальцы, когда как вторая нацелила смоченную зеленым ватку.

– Не дергайся, больно не будет.

– То же мне, нашел барышню, - мгновенно очнулась я, фыркнув.
– Я не боюсь боли.
– И почти сразу ойкнула и задергала рукой, пытаясь ее вырвать. Жжется! Уловила на склоненном лице движение - один из уголков губ приподнялся, и через секунду Васильев подул, успокаивая дерганье в ранке, позволяя расслабить пальцы.

– Кто-то говорил что не боится боли, - шепот шекотнул кожу. Но вот Илья уже тянется к разворошенной коробке, достает пластырь, зубами снимает пленку и ловко залепляет царапину.

– Не боюсь.
– Несколько растерянно получилось.
– Но кому приятно, когда в твое мясо тычут всякой дрянью?

Он не ответил. Поднял голову и улыбнулся одними уголками губ, вставая с колен.

– Вот и все.

Снова как невидимая кошка когтистой лапой провела по сердцу, заставляя его дернуться и сбиться с ритма. Все еще боюсь? Глупо как. А к чему такая растерянность?

Тоже вскочила следом, прижала руку к груди. Теплую. А руки у меня всегда ледяные.

Васильева окликнули. Я не видела, ушел он или нет, но шагов не слышала, и решила поспешно проговорить:

– С... спасибо.
– Меня всегда учили благодарить за помощь, какой бы она не была. Вот поэтому и не люблю принимать ее. Странно? Может быть.
– Но это и не требовалось, я...

Кончики пальцев невесомо провели по щеке, от подбородка к уху, задевая край капюшона.

– Не за что.

Когда я, собрав достаточно злости, которой, отчего-то, было так мало, обернулась, Васильева и след простыл.

И я ушла по-английски.

Хотела уйти, но меня обнаружили, уже когда я вышла на улицу.