Малая Глуша
Шрифт:
– Ну я понял, Лена Сергеевна. Не расстраивайтесь так. Вон, Катюша сидит, щеки горят. Чует, кошка! Ух, чует, зараза.
– По-моему, они, Вася, два сапога пара.
– Вот и нет, Лена Сергеевна, не по ней кусок. Кстати, знаете, кто рентген изобрел? – добавил он, уже выходя и оборачиваясь, но тут от удовольствия даже остановился и прихлопнул себя по бокам. – Иван Грозный. Официально зафиксировано в летописях. Он боярам своим сказал – я вас, сучар, насквозь вижу, во-от…
– Хватит, Вася, я этот анекдот в пятом классе
Катюша стояла в дверях, красная, как малина, сложив губки бантиком и склонив голову набок, отчего она еще больше напоминала куклу.
Петрищенко, в детстве кукол не любившая, неприязненно поежилась, но, сдержавшись, сказала:
– Что же ты, Катюша, гостю конфет своих не предложила?
– Вы, Елена Сергеевна, человек с высшим образованием, кандидат наук, – сказала Катюша, пылая, – а проявляете несознательность, мракобесие развели. Оттого и бдительность утратили.
– Что за ерунда, какое мракобесие? – возмутилась Петрищенко, пять минут назад обвинявшая в мракобесии Васю.
– У нас серьезная работа. Ответственная. А тут неизвестно кто. Чуждый элемент, пережиток.
– Здесь я решаю, Катюша, – сухо сказала Петрищенко, – кто пережиток, а кто – нет. А не нравится, сходи к Лещинскому. Сходи, поговори. Тебе не в первый раз.
– Вот вы гордая, Елена Сергеевна, – с осуждением сказала Катюша. – Нет, чтобы попросить. Я бы все для вас…
– Упаси боже.
– А я-то этому вашему Маркину… Для вас же старалась, Елена Сергеевна.
– Я-то тут при чем? – отмахнулась Петрищенко, а что-то внутри у нее кисленько подтвердило: при чем, при чем.
– А кто, как не вы, ко мне его отправили? И я пошла навстречу, забесплатно все сделала. Потому что хорошего хочу. Мы ему навстречу, и он нам – навстречу. Климат в коллективе должен быть. Тогда и работа спорится. А если плохой климат, то упущения. Я же понимаю, Елена Сергеевна, голубушка, вы ж не нарочно, просто по халатности, ну, так все люди, у вас голова не тем занята, вы женщина одинокая.
Если она сейчас не заткнется, с отчетливой ясностью подумала Петрищенко, я ее убью.
Катюша с удовольствием наблюдала за ней. Румянец у нее на щеках стал совсем круглый.
– Тебе что, нечем заняться, Катя? – спросила она спокойно. – Так иди домой. А мой моральный облик завтра обсудим, договорились?
– Вот вы зря, Елена Сергеевна, – сказала Катюша, но убралась с дороги и, переваливаясь с боку на бок, как утка, пошла к холодильнику, где лежали у нее какие-то пищевые свертки и пакетики. – Вася, любимчик ваш, вон какого маху дал, на весь город уже слух пошел, а вы даже и…
– Катюша, я сказала, все! – сквозь зубы выдавила Петрищенко и позорно ретировалась в кабинет. Мальфар сидел все там же, за ее столом, на ее месте.
«Кто сидел на моем большом стуле?» – уныло подумала Петрищенко, но ничего не сказала, а села на «гостевой», напротив.
– Вы бы
– Спасибо, – сердито сказала Петрищенко, – я уж как-нибудь сама разберусь.
– Ну, я так думал, посидим, поговорим… Это даже хорошо, что больше никого нет.
– Вася скоро придет, – сказала она. – Стефан… Михайлович, да? Он с Белкиной разберется, «Бугульму» отработает и придет. Ну, девочка эта, которая заявление принесла, он ее гоняет вроде, этот наш… подопечный.
Как и все работающие с тонкими материями, она инстинктивно избегала точных имен.
– Ей велели дома сидеть, а она пришла..
– Да, – мальфар поставил пустую чашку кверху донышком на блюдце и теперь с интересом рассматривал клеймо Дулевского фарфорового завода, – Вася мне говорил. Да, девочка. Ничего так. Жалко, хорошая девочка.
– Почему – жалко? – удивилась Петрищенко.
Мальфар промолчал.
– Может, вы пообедать хотите? – сказала наконец Петрищенко, не выдержав молчания. – Устроиться? Я вам покажу, где столовая. А потом…
– Елена Сергеевна, – мальфар прислушался, даже, вытянув шею, выглянул из-за стола в приоткрытую дверь. – Кто-нибудь может желать вам зла?
– Хм… – сказал Вася, разворачивая листок и с интересом вглядываясь в Розкин почерк. Он присел на крыльцо, неторопливо вытряхнул из пачки папиросу, положил листок с заявлением на колени и, прищурившись, поглядел на Розку снизу вверх. Розка осталась стоять; крыльцо было мокрым, а пальто жалко.
– Так. В чем, Розалия, проблемы?
– Я ж сказала… – Розка переминалась с ноги на ногу.
– Языковой практики, значит, нет? – ласково переспросил Вася. – А кому я Леви-Стросса велел переводить? Где результаты, Розалия?
– Я не успела, – прошипела Розка, постепенно наливаясь краской.
– Так кто виноват, Розалия?
– Мне мама говорит – увольняйся, – выпалила Розка, – говорит, ты что, смерти моей захотела? У вас, говорит, черт знает чем занимаются, секта какая-то. И какую-то заразу упустили.
– Секта, и упустили. Понятно. А мама откуда знает? – Голос Васи стал совсем ледяным. – Значит, ты, Розалия, внедрилась… Мы к тебе с доверием… а ты вынюхала. Разболтала… государственную тайну, можно сказать.
Розка замотала головой так, что волосы хлестнули ее по щекам.
– Нет… она откуда-то сама. Тетки в очереди в химчистку… Говорят, в Пароходстве есть контора, страшными делами занимается. Выводит чумных животных и подсаживает их на американские корабли. И у них экспериментальный зверь наружу вырвался.
– Удивительные вещи можно узнать от нашего населения, – сказал Вася и потер лоб рукой. – Ну, ладно, тогда я тебе скажу. В штаны ты наложила, Розалия. Испугалась. Ну, ладно. Я тебе правду скажу. Работа у нас тяжелая. Опасная работа. Усекла?