Малая Глуша
Шрифт:
Петрищенко широко, не по-женски шагала рядом, подлаживаясь под его шаг. Попрут ее, как пить дать попрут.
– Лещинский говорит, вы молодцы, оперативно работаете, – сказал он для порядка.
Они миновали черный якорь на постаменте. У якоря одинокая кошка деловито ковыряла лапкой землю в клумбе.
– Да, идентифицировать, кажется, удалось, – осторожно ответила Петрищенко. – Только ты бы еще поговорил с Лещинским, Лева. Это такая палеоазиатская тварь, эндемик такой, нам бы специалиста…
Она поняла, что Лев Семенович
– Ну вот, – с облегчением сказал он, – держи, Ледка.
– Да, да, – благодарно сказала Петрищенко, – спасибо.
Лев Семенович посмотрел ей в спину. Ледка явно косолапит, подумал он, раньше она так не косолапила. Оглянулся. Кошка сделала свое дело и теперь сидела на крыльце, лениво вылизывая грудку. Лев Семенович любил кошек, но у Риммы была аллергия, и кошку в квартире они держать не могли.
Под ногами маленькие серые лужи морщили, как плохо выглаженная ткань.
– Вы меня ждете?
Она смотрела на него снизу вверх, уютная, розовая, голубые глаза невинные. Как у куклы.
– Вы ведь… Екатерина? – У него почему-то пересохло в горле.
– Да. – она улыбнулась, отчего на свежих пухлых щеках появились ямочки.
Впрочем, улыбка тут же исчезла, и она просто стояла, глядя на него неподвижными кукольными голубыми глазами, и молчала. Подбородок у нее тоже был с ямочкой. Кудряшки, выбивающиеся из-под розового мохерового беретика с начесом, тоже походили на кукольные кудельки.
И эта… она мне может помочь? Лев Семенович зачем-то провел руками по бокам пальто.
– Это… – тоскливо произнес Лев Семенович, – мне Елена сказала… то есть… что вы можете помочь…
Этот ее беретик!
– Это моя профессия, – сказала Катюша, глядя на него прозрачными голубыми глазами, – помогать людям.
Она была в болоньевой пухлой куртке, из-под которой виднелась серая юбка.
– Я думаю, – сказала Катюша, по-прежнему глядя на него неподвижным взглядом, – что вы как раз по моему профилю.
Может, она думает, что мне нужны ее услуги в интимном плане? Господи, ну и вид! Ледка вот же удружила, дура.
Он стоял, набычившись, упершись взглядом в асфальт, и молчал.
– Не хотите – не говорите. – Катюша запахнула шарфик, тоже розовый, мохеровый. – Сама скажу. У вас камень на сердце. Давит, мешает… вздохнуть не дает. Вот вам дальняя дорога в большие люди, а камень-то лежит! Большой человек положил большой камень.
– Вы что? – спросил Лев Семенович и украдкой вытер ладони о пальто. – Следили за мной? Или Ледка сказала? То есть Елена Сергеевна?
– Мне не надо ничего говорить, – Катюша улыбнулась, у нее были мелкие ровные зубки, – я и сама все вижу, касатик.
«Касатик» прозвучало издевкой.
– Вы… можете помочь? – шепотом
Что я несу, думал он торопливо, это же… мракобесие какое-то, чертовщина, эта их СЭС-2 вообще странными вещами занимается, но вот чтобы настолько…
– Не знаю, – деловито сказала Катюша, – это поглядеть надо. Так сразу сказать нельзя.
Они миновали длинный газон, миновали красный облупившийся дом с маленькими балкончиками и осыпавшейся лепниной… На одном балкончике сидела старуха в пальто и крест-накрест завязанном платке и мрачно смотрела на улицу.
В луже два голубя спорили за размокшую корку хлеба с наглой молодой чайкой.
– А… как бы… – Лев Семенович набрал побольше воздуха, – как бы это устроить?
– Ну, – Катюша была спокойна и доброжелательна, – посидим, поговорим…
Лев Семенович неожиданно остро осознал, что совершенно не знает, что творится за этим гладким розовым лбом, за чуть выкаченными светлыми глазами.. Я для нее пустое место, подумал он обиженно.
– Там на углу кафе-мороженое есть, – продолжала Катюша, – вот там и посидим…
Это же, считай, центр города, хочешь не хочешь, кого-нибудь встретишь, а я сижу с такой вот. Еще и Римме доложат. Ладно, решил он, если что, скажу Римме, что это медсестра из поликлиники нашей или, лучше, регистраторша…
В кафе шумела и толпилась у стойки наглая джинсовая молодежь, и он уже было обрадовался, что придется искать другое кафе, менее людное и шумное, но тут, как по команде, молодая пара встала и отодвинула стулья. Катюша сразу уселась и доброжелательно сказала:
– Мне бы мороженого и ну… коктейль есть такой, сладкий, с вишенкой.
– Шампань-коблер, – машинально ответил Лев Семенович.
– Ага, значит, шампань, а мороженое с сиропом. Двойным. Три шарика. Или четыре. Ну, сколько не жалко. И кофе.
Лев Семенович кивнул и пошел проталкиваться к стойке. Молодежь стояла толпой, занимая друг другу очередь, отчего очередь не убывала, и Лев Семенович раздражался. Все вокруг казалось чуть-чуть нереальным, словно он сам за собой наблюдал в кино.
Наконец он получил поднос с мороженым, два кофе и бокал, который нацедил ленивый, наглый бармен, и, проталкиваясь, боясь опрокинуть бокал на чей-то обтянутый джинсовый зад, поставил поднос на липкий столик.
Катюша вновь улыбнулась, поиграв ямочками, и придвинула к себе мороженое.
– А вы что ж? – Она запустила ложечку в подтаявшую массу.
– У меня сахар повышенный, – словно оправдываясь, сказал Лев Семенович.
– Жаль, – равнодушно сказала Катюша и зачерпнула сироп.
– А я думал, – мучаясь от неловкости, проговорил он, – вы на дому принимаете… консультируете…
– Зачем на дому? – строго сказала Катюша, подняв реденькие бровки. – Дом – это личное. Дом – это дом…
«Почему мы здесь? – тоскливо спросил он себя. – Что я здесь делаю?»