Максим
Шрифт:
– Знаете, вот эти, институтские, последние, больше времени занимают. Наверное, без записи, в уме уже и не решил бы. Точнее, решил бы и в уме, но уже подустал и еще не привык такие длинноты в уме держать.
– Опять хвалишься, - покачала головой учительница. В это время на аэродроме завыла турбина и женщина, метнувшись к балкону, с грохотом захлопнула дверь.
– Да что же они с ней делают? Сколько же можно! Душу же выматывают! Ведь полетов нет сегодня, нет!
– Ресурсные испытания - ухмыльнулся Максим. Это на износ.
– И тебе весело?
– Я привык. Всю свою жизнь слышу. Наоборот, когда не ревет, вроде, как чего-то не хватает. Так что решим с моим… дарованием, съязвил он, сделав такую же паузу.
– Не знаю, что у тебя с головой случилось. Где- то замкнуло, мозги стали работать как мощный самопрограммирующийся комп. И гордиться тут нечем, - сделала вывод учительница. Хотя, конечно, на всех олимпиадах ты победишь. Без труда. Будешь отслеживать свою бегущую строку, и передирать решения.
– Почему Вы ко мне так? Почему Вы меня ненавидите?
– А что прикажешь? Любить и уважать? Восхищаться? Так вот что я тебе скажу. Но это между нами - почти шепотом произнесла хозяйка, машинально растирая виски. Только никому не говори.
– И когда заинтригованный гость подался вперед, заявила:
– Ты самовлюбленный эгоист. Самолюбующийся эгоист. Нарцисс. Лентяй и бездельник. А теперь, на фоне отца и вот этого… замыкания мозгов, начнешь раздуваться.
– Я… неправда! Как Вы можете? С чего взяли? Вы еще до этого, еще до сегодня меня ненавидели…
– Не кричи. Мне и турбины хватает. Иди уже.
– Хорошо, - попробовал взять себя в руки Максим. Дрожа от обиды, но спокойным голосом он спросил:
– Вы знаете, какая у вас в школе кличка? Нет? "Дневник на стол!" - это у девчат, Вы других слов не знаете, а среди ребят вообще - "Стервоза". Вы всех ненавидите. Всех, не меня одного. А я был по Вашему предмету наиболее слабый. И Вы ездили, как могли. Да я и возненавидел математику именно из-за Вас! Кто еще додумался вытащить к доске человека, только из больницы? Ну, спросите остальных учителей. Только вы - "Стервоза". Юноша постепенно распалился и выплескивал учительнице все обиды, которые накопились в классе за два года битвы с этим врагом, вспоминал все, даже самые мелочные, вспоминал последствия этих жестокостей.
– У Покрова умирал отец, а Вы: "Дневник на стол! Не готов! Два!" - закончил он свою обличительную речь. Она сидела, низко склонив голову.
– Пробрало, - подумал Макс.
– И после этого Вы еще в чём-то упрекаете меня?
Она вновь не ответила. Заподозрив неладное, Максим подошел к обвиняемой и, присев, заглянул ей в лицо. Учительница молча, закрыв глаза, плакала. Слезы маленькими ручейками текли по щекам и капали на журнальный столик, размывая чернила в конспектах и краску в учебниках.
– Ну что Вы, ну ладно, вдруг осипшим жалким голосом пробормотал юноша. Слезы этой казавшейся жестокой и равнодушной учительницы
На его голос, женщина открыла глаза, увидев почти вплотную его лицо, отшатнулась, вскочила, попыталась улыбнуться и взять себя в руки.
– Уходи, маленькая дрянь. Вон!
– Но Вы первая…, - оправдывался Максим, пятясь к двери.
– Что первая, что?
– она схватила юношу за отвороты рубашки и в такт словам начала трясти.
– Да, я первая… Что ты, что вы обо мне знаете? Я пришла к вам, когда разбился мой жених. Вон портрет - кивнула она головой.
– У нас два года назад никто не разбивался… - ошарашено возразил Максим, не замечая, как шкомотает его за рубаху хозяйка.
– У вас! У вас! А не у вас? Про летающие гробы знаешь?
Максим знал и кивнул головой. Отец рассказывал о "подарке Родине" - машине, на которой летчики уже отказывалась летать.
– Вот так! А вы, что устроили вы? Помнишь?
Он помнил. Когда в другие, младшие классы перевели их старую добрую учительницу, не справлявшуюся с новой программой, они устроили обструкцию новой - в наивной надежде, что выгонят эту и вернут любимую Зинаиду Владимировну.
– Ну, мы же не знали, мы же были совсем детьми, сосунками - промямлил он.
– Не знали!
– с горечью повторила она.
– А что вы знаете? Кроме себя, любимых? Вы знали, что…? А, - она отпустила рубашку Максима, безнадежно махнула рукой и вновь села в кресло.
– Впрочем, ты прав. Ненавижу. Но не тебя, не вас. Ненавижу этот город, с его слякотью и дождями, ненавижу самолеты, ненавижу эту турбину, ненавижу эту постоянную головную боль. Я жизнь ненавижу!
– она отвернулась и опять разрыдалась, теперь не скрывая этого.
Растроганный подросток подошел к ней, неловко обнял за плечи и ткнулся губами в мокрую щеку.
– Извините. Но я же не знал, - прошептал он, чувствуя соленые слезы.
Плачущая резко повернула голову и их губы случайно прикоснулись.
– Сейчас начнется, - с ужасом подумал Макс, отстраняясь. Решит, что пристаю в такое время.
– Ничего, - не обратила она внимание на происшедшее.
– Может и к лучшему, что напоследок выяснили отношения.
– Напоследок? Почему напоследок?
– удивился юноша, не замечая, что все еще держит руки у нее на плечах.
– Я сегодня опоздала. Была в нашей больнице. Может и не надо говорить. А, все равно!
– решилась она. Может, хоть поймете. Я долго терпела…, в общем…, онкология.
– Что? Чего - пересохшими вдруг губами спросил Макс.
– Легкие.
– Слышал, это лечится…
– Эх ты, - улыбнулась женщина, потрепав его по шевелюре. " Лечится…" - передразнила она его слова.
– Ладно, успокоил, теперь уходи. Действительно, поздно она попыталась выскользнуть из его рук и встать.
– Нет!
– прижал ее к креслу нахальный гость.