Максим

Подвойская Леонида Ивановна

– Не надо так, сынуля. Не надо. Наш разговор впереди и я имею право быть выслушанным - очень серъезно, на равных ответил отец.

Это понравилось Белому- младшему, он, вздохнув, сменил тон и поинтересовался, когда, всё- таки переезжать. Отец ответил, что сразу после отпуска, а отпуск начался вчера. Так что, банкетаж по случаю отъезда еще организовать успеем, но все-же задерживаться в столице не стоит.

– Это, как получится - решительно заявил подросток.

– Надо, чтобы получилось, - также решительно и веско ответил Белый - старший.

В университете всё утряслось

как нельзя лучше - поездка была запланирована через месяц - хватит времени для переезда, а потом, когда отцу на службу, до занятий - море и отдых. И сейчас есть время. Получив все документы, удостоверяющие этот приятный факт, выслушав наставления об особенностях выезда несовершеннолеток за рубеж, Максим заглянул к ректору.

– О чем секретничали с президентом, - заглянул в глаза подростку академик.

– Так, об общих знакомых - туманно объяснил Максим.

– Даже так? Ну что-же… Я уже запустил решение в работу и надеюсь на наше джентльменское соглашение?

Максим уверил ректора в незыблемости договора и, выслушав пожелания приятного заслуженного отдыха, распрощался.

Татьяна встретила его на выходе и кратко поздоровавшись, попросила "присесть для разговора в тачку". Это действительно была старинная тачка - легендарных времен "тройка". Правда, как у Белого - старшего, с любовью ухоженная. И это сразу породило симпатию юноши к сидевшему за рулём мужичку пенсионного возраста. Правда, молодые пацаны, между которых оказался на заднем сидении Максим- симпатии вот так сразу не вызывали - какие-то они были хмурые, неразговорчивые, глядели на него странными глазами - не то с испугом, не то с отвращением. Максим еще разглядывал их, когда "тройка" рванулась и вскоре набрала максимально разрешенную в столице скорость.

– Ну и?
– не выдержал странного молчания и взглядов новый пассажир.

– Приедем, расскажу, хорошо?
– спросила с переднего сидения девушка.

– Но подожди, куда и зачем? Здесь что, нельзя?

– Можно и здесь, но это будет не так…убедительно. Не так наглядно…Да ты не бойся, мы вреда не причиним.

Макс ухмыльнулся. Они? Вреда? Вот взять и пройти сейчас сквозь машину? Был и нет. Это было бы для них наглядно и убедительно. Но зачем? Девушка ему определенно нравилась. Даже не то слово. Поэтому покоримся.

– А как далеко?
– всё-таки уточнил он, когда машина помчалась по кольцу.

– Еще часика два, - успокоила его девушка. Максим принял и это, попробовал завести беседу о мелькающей природе, потом сообщил водителю о своём мнении насчет "тройки", как об одной из самых удачных моделей совкового периода. Но все молчали. Даже водитель, явно расцветший от комплимента, промолчал - все были настороженно напряжены.

Автомобиль несколько раз сворачивал на все худшие и худшие дороги и, в конце концов, загромыхал старыми амортизаторами, подпрыгивая на ухабах. Проехали несколько всё более заброшенных деревенек, углубились в лесок и уже здесь остановились возле полуразвалившегося "дворянского гнезда".

– Пойдём, - пригласила девушка внутрь этого особнячка. Ребята встали по бокам, но, глядя на послушание гостя, несколько отошли. Так, просто сопровождающие. Теперь Максим

увидел, что оба они были выше и мощнее его. Водитель с ними не пошел - открыл капот и погрузился в привычное всем автолюбителям прежних времен занятие.

Солнце начинало цеплять наиболее высокие деревья. Вечер был тихий, теплый, какой-то прозрачно-чистый. Максим сидел на старой скамейке и пытался сдержаться.

– Мммма, мммма, умммм, - мычал он, скрывая душившие его рыдания. Несмотря на просьбы оставить его одного " подумать", рядом сидела Татьяна и успокаивающе гладила юношу по плечу.

– Ну что ты? Ну что ты? Ну, успокойся, - испуганно шептала она.

– Как же так? Господи, как же так? и зачем?
– срывающимся голосом, всхлипывая, обращался к самому себе подросток.
– Как же мы можем? Как же мы можем, жрать, веселиться… Как же мы можем вообще жить спокойно, когда рядом вот такое? Как?
– повернул он мокрое от слез лицо к девушке.

– А что я? А что мы?
– начала тоже всхлипывать, но - от несправедливого обвинения Татьяна.
– Я узнала, когда Алешку негде было оставить. На время. Вот, увидела. Теперь мы помогаем. Чем можем. А ты, ты поможешь?

– Сделаю всё. Всё, что смогу. Всё, что в моих силах, - уже твердым голосом заявил Максим.
– Начнем прямо сейчас, - подхватился он.

– А дежурный? А медсестра?

– Будут спать, - отмахнулся юноша.
– И вот что… - остановился он. Твоего эскорта не надо. Охраны тоже. Не сбегу. А зеваки или контролёры мне не нужны. Не цирк. И не балаган.

– Хорошо. А мне можно?

– Ну, ты уже видела…

– Да, как вы с сестрой, - не удержалась девушка.

– Это было совсем не то, что ты подумала. Но… оставайся.

Они вновь вошли в обитель, столь потрясшую подростка. Точнее, даже не она. Как понял Максим, стараниями этих ребят здесь было чисто, хоть и бедно. Но в самих комнатах… Это был детский дом, точнее даже - приют, для маленьких калек, от которых отказались родители. Или у которых не было родителей. И если в детских домах, где раньше побывал Максим, царила тоска, то здесь - боль и отчаяние. Часть детей не понимало, что они калеки. Они терпели боль, как непременный атрибут жизни. Но боль остается болью, и как не сильно было детское начало в этих малышах, как бы не баловались, как бы не проказничали они иногда, в глазах постоянно оставались невыплаканные слезы и ужас ожидания очередного прилива недуга. Но были и другие, уже осознавшие когда-то прелесть здорового существования. А кто-то, - и счастье родительского тепла. Теперь эти маленькие люди просто излучали не только красные волны боли, но и черные волны отчаяния.

Слезы навернулись у Макса уже через несколько минут. Самое ужасное для восприятия было смотреть в эти глаза. А загадочная чувствительность нашего героя к биополям просто захлестнула его черными волнами. Когда же он увидел, как эти изгои нашего мира пытаются играться, двигаться, услышал их детские, все-таки звонкие, но какие-то обреченные голоса, а затем, когда к одному из несчастных пришла боль - и покорный, и от этого ещё более несчастный плачь, - юноша, захлебываясь жалостью и состраданием, кинулся вон.