Маджонг
Шрифт:
Пришло время, и Женя понял, что уже полностью и без остатка подчинен этой обволакивающей, ласково улыбающейся, но оттого ничуть не менее жесткой цензуре. Ни один его материал не мог выйти без визы девушки из рекламного отдела, подтверждавшей, что текст согласован с менеджером компании-производителя. Особенно пристально следили за лояльностью прессы южнокорейские бренды. Порой казалось, что ты работаешь не с мировым производителем техники, а с тоталитарной сектой. Глядя в стеклянные глаза их вечно бодрых сотрудников, неизменно твердивших одно и то же об абсолютном и неоспоримом лидерстве и величии любимого бренда, становилось понятно, что далеко не всякая секта способна так жестко контролировать
Что может сделать в такой ситуации человек? Он может сказать: не хочу. Не буду я писать эту хрень, и вы меня не заставите, — может сказать он. — Пишите сами, если вам это надо.
Как-то раз Женя так и сказал. Громко, чтобы услышали все. И чем-то хлопнул, не то папкой о крышку стола, не то дверью. Возможно, папкой и дверью по очереди.
На следующий день в редакцию заехал издатель и пригласил Женю выпить кофе.
— Старик, — спросил издатель, — что и кому ты хочешь доказать? Что нового ты хочешь рассказать миру? Что в зоопарке тигру мяса не докладывают? Что нашему лопоухому покупателю под видом качественной продукции впаривают дешевку, которую в приличных странах стыдятся выставлять на витринах? Поверь, это только пока они стыдятся. Бабло свое дело знает, скоро у них будет так же, как и у нас. Свобода слова на нас не распространяется.
Если нужно конкретнее — пожалуйста: она не распространяется персонально на тебя. Есть отлаженный процесс, в котором каждый зарабатывает свою копейку. Зарабатывай и ты, тебя же никто не ограничивает. Но не мешай остальным.
Женя был знаком с издателем немало лет, с тех еще времен, когда тот сам был главным редактором журнала и тоже яростно и зло боролся с цензурой рекламодателей. Теперь ему, похоже, открылись новые истины.
— В общем, прекращай это, — не то посоветовал, не то велел Жене на прощанье издатель, расплачиваясь за кофе. — Съезди отдохни. Кстати, можешь сменить машину, это помогает. По себе знаю. А мы тебе дадим кредит, если нужно.
Кредит Женя брать не стал, но и бунтовать после этого разговора бросил. Индустрия так индустрия. Однако же и ощущение осмысленности существования в рамках индустрии как-то быстро его оставило. Это чувство — истекания времени в никуда — было хорошо ему знакомо. Так уже было с ним: и когда на факультете отказались утвердить тему его диплома, и несколькими годами позже, когда стало ясно, что его компьютерный бизнес обречен. Прежде оно было признаком близких перемен, не всегда к лучшему, но неизменно радикальных. Оставалось только ждать их наступления, а в том, что их время вот-вот наступит, он не сомневался.
Глухо рыкнув, автомобиль рванул к Львовской площади, а миновав ее, свернул к Подолу. Рудокопова вела машину сосредоточенно и молча. Женя прикидывал, где возьмет материалы пропущенной униановской прессухи, и тоже помалкивал. Еще он хотел знать, зачем вдруг понадобился ей, но спрашивать об этом не собирался: придет время — сама расскажет.
Вернувшись с Кипра, он навел о Рудокоповой справки, но выяснил только, что никаких особых подлостей за ней не числится, а неофициальная биография почти не отличается от той, что опубликована во всех справочниках. Поработав два года моделью и, видимо, кое-что заработав, она зарегистрировала в Италии фирму по пошиву одежды. Сама Рудокопова тогда ничего не шила, вернее, почти ничего. Она размещала заказы на киевской и черниговской швейных фабриках, отправляла на Украину недорогую ткань и лекала, а назад получала готовые костюмы. Затем на костюмы пришивались ярлыки ее компании с отметкой «Сделано в Италии», и одежду развозили по Европе. Главными покупателями были немцы. Еще через год она купила эти швейные
Рудокоповой удавалось извлечь пользу даже из неудачных проектов. В какой-то момент она попыталась заняться еще и шерстью для своих тканей, но с этим почему-то ничего не вышло. Почему — неизвестно, зато известно, что, заменив овец на коров, она очень скоро организовала производство твердых сыров, а чтобы не было проблем со сбытом, купила долю в сети супермаркетов. Активы Рудокоповой оценивали миллионов в двести пятьдесят — триста. Не бог весть какие деньги, но все-таки. Отчего она решила вдруг выпускать компьютеры, никто толком Жене сказать не мог, но, отмечая склонность Рудокоповой подминать под себя всю производственную цепочку — от получения сырья до продажи конечного продукта, специалисты предполагали, что сборкой компьютеров дело не ограничится.
С бизнесом Рудокоповой все было более-менее ясно, зато остальное скрывалось в тумане. Семья? Хобби? Говорили, что у нее муж-итальянец, что сперва он помогал ей вести дела, но уже много лет Рудокопова все решает сама. Любит и покупает хорошие машины. Несколько раз ее видели в антикварных салонах. Негусто.
— Как вы слетали на Кипр? — спросила Рудокопова, когда машина выехала на набережную Днепра.
— Да ничего, нормально слетал. Хорошо там, на Кипре. Впрочем, на средиземноморских курортах вообще неплохо, но всюду примерно одинаково. Скучновато. А вы как съездили?
— Отлично. Если бы не ваша сотня, было бы намного сложнее. А так тем же вечером все удалось решить. Кстати, мы ведь, кажется, на «ты»?
— А-а. Ну, да. — Женя не помнил, чтобы они были на «ты», но спорить не стал.
— А вообще все прошло отлично. И поработала, и отдохнула. Попала на три аукциона: «Хампель» в Мюнхене, небольшой аукцион в Линдау, тоже на юге Германии, и на венский «Доротеум».
— Интересно, — вежливо сказал Женя. Аукционы его интересовали мало.
— Не то слово. Это необыкновенно увлекательно. Иногда такие страсти кипят.
— Ну и как? Что-то удалось купить?
— Кое-что, кое-что. Об этом я и хотела с тобой поговорить.
Игра II
— Знаете, почему я у вас сегодня выиграю? — Зеленый Фирштейн любил во время игры давить партнерам на психику. — Потому что я не жадный. Вы возьмете какого-нибудь дракончика, или привалит вам ветер, и вы над ними трясетесь, держите до конца кона, ждете, когда придет второй, а потом третий, чтобы собрать из них панг на благородных камнях. А второго не будет. Потому что каждый из вас держит такого же дракона. У каждого по одному бесполезному дракону. Кто, кроме меня, способен разорвать этот порочный круг? Нет среди вас таких. Поэтому сносится зеленый дракон.
— Зеленый Фирштейн снес Зеленого дракона. Это каламбур? — спросила Сонечка.
— Это конг, — ответил Толстый Барселона, подбирая снесенного дракона. — Спасибо, друг. Сношу четыре бамбука.
— Вот черт, — порадовался за Барселону Зеленый Фирштейн.
— Кстати, о друзьях, — Старик Качалов взял кость из Стены. — Как дела у Синего?
У Зеленого Фирштейна в Лос-Анджелесе жил брат, которого звали Синим Фирштейном. Теперь его так, конечно, никто не зовет, да и сам он, пожалуй, давно и навсегда забыл, что когда-то в глухом детстве, проведенном в Десятинном переулке на Старокиевской горе, он был Синим Фирштейном. От Зеленого его отличал только цвет пальто. Зеленому родители купили мутногороховое, а Синему — бледно-чернильное. Когда и почему братьев назвали Фирштейнами, дворовые предания умалчивают.