Маджонг

Никитин Алексей

Кара Гэргэн аккуратно доел кашу. Со дна тарелки на него смотрел лось, вопросительно подняв голову с мощными рогами.

* * *

Он вышел из дома, так толком и не поняв, чем должен заниматься в лесу. Походить, посмотреть. Хорошо, он походит, посмотрит.

Время шло к полудню. День стоял светлый, и светлый стоял лес после первых осенних снегопадов. Остро пахло хвоей, морозным воздухом. Кара Гэргэн шел сперва по узкой лесной дороге, потом свернул и начал медленно подниматься к вершине сопки. Путь ему пересекали следы коротких птичьих перебежек, легких беличьих прыжков и широкие петли, выписанные лисой в поисках мышиных нор. Лисьи следы сперва были повсюду,

но вскоре привели к низко склонившейся, широкой еловой лапе и там пропали.

Было тихо и отчего-то не холодно. Снег соскальзывал с ветвей елей и кедров и легкой пеленой, подсвеченной косыми лучами солнца, повисал между деревьями, медленно сползая к земле. Кара Гэргэн еще не чувствовал себя своим в этом лесу, и его одолевало беспокойство, но он знал, что время пройдет и лес его примет.

«Когда я вот так в последний раз ходил по лесу? — попытался вспомнить он и не смог. — Летом — да, а зимой?.. Только в детстве, может быть». Но и в детских воспоминаниях ничего похожего отыскать он не смог — одну лишь грязь и вечную слякоть городских тротуаров. Возможно, то, что место города в его жизни теперь займет этот заснеженный лес, было не самой важной переменой, но сейчас он был уверен, что это перемена к лучшему.

На вершине Кара Гэргэн отыскал широкую поляну и, устроившись на поваленном стволе старой сосны, взялся разглядывать череду сопок под ясно-голубым небом с редкими сероватыми облаками. Тени облаков быстро скользили по неровной земле, и казалось, что сопки, словно волны зимнего моря, спешат к невидимому берегу, чтобы исчезнуть, обрушив на сушу снег с обломками льда. Гигантские волны шли бесконечной чередой, и бесконечно долго он мог наблюдать за ними. Он слышал их далекий шум, и этот звук был похож на гул огромной массы людей на площади вечернего города.

Однажды, еще студентом, ему пришлось читать стихи перед праздничной, гуляющей толпой. Дурацкая была затея, и, разумеется, ничего из нее не вышло. Заканчивался май, собирался дождь, толпа желала пива и неизвестно чего еще; она желала, чтоб ей делали хорошо, а вместо этого в программе вечера были близкий дождь и какие-то стихи с невысокого, наспех сколоченного помоста. Стихов, конечно же, никто не слушал, но, удивительно, от того вечера осталось не чувство провала, досадной неудачи, а лишь непривычное и пугающее ощущение соседства глухой массы людей, колышущейся в опасной близости, перекатывающейся, подчиняющейся непонятным законам и гудящей глухо и враждебно.

Их было несколько, и после выступления они собрались дома у кого-то. Неожиданно в памяти Кара Гэргэна отчетливо проступили необычные обстоятельства того вечера, и легкий озноб прошел по позвоночнику. Удивительно, но никогда прежде он не вспоминал о них. Никогда не вспоминал.

Почему-то они тогда долго стояли в длинном коридоре, змеящемся между дверями старой коммуналки. Стены коридора до потолка были увешаны полками с пыльной рухлядью, накопленной несколькими поколениями обитателей квартиры. В доме стоял обычный запах старого жилья, запах дымоходов, забитых сажей давно и надежно, потолков, посеревших от жирной копоти, и деревянных полов, которые уже никогда не отмыть. Они чего-то ждали, почему-то не могли войти в комнату и, чтобы скоротать время ожидания, начали придумывать истории вещей на полках, разглядеть которые им с трудом удавалось в тусклом, мерцающем свете лампы, кое-как освещавшей коридор. С ними была девушка, и, выдумывая невероятное, все старались в первую очередь ради нее, ради минуты ее благосклонного внимания, ради мгновений легкого ее смеха. Сейчас Кара Гэргэн никак не мог вспомнить ни одной из тех историй, хотя, как мог, старался и понимал, что это важно. И все это время шум праздничной толпы стоял

у него в ушах.

Потом им наконец открыли дверь одной из комнат, и это была странная комната. Она походила на зал небольшого ресторана, нет, если уж точно, она была похожа на бар в киевском Доме кино, где столики стоят вдоль стен, отделенные друг от друга застекленными перегородками. Так же была устроена и эта комната, только под потолком к перегородкам тянулись черные резиновые трубы. На конце каждой из них крепилась небольшая и не очень яркая лампа. Эти трубы были щупальцами огромного кальмара, длинная и узкая голова которого висела под потолком, выступая из полумрака комнаты.

Они собрались возле кальмара, обсуждая его вид и размеры, огромные щупальца, раскинутые по всей комнате, и только тут Кара Гэргэн заметил, что столики за перегородками — шахматные и на них уже расставлены фигуры.

— Интересно? — спросил хозяин комнаты, подходя к ближайшему столику со стороны черных и приглашая его сесть напротив.

Кара Гэргэн охотно занял предложенное место. Остальные продолжали говорить о гигантских кальмарах, вспоминали какие-то случаи из долгой и непростой истории отношений людей и кальмаров, а хозяин уже предложил ему сделать первый ход.

Только тут Кара Гэргэн увидел, что перед ним не обычные шахматы. Рядом с привычными конями, слонами и пешками несколько клеток были заняты небольшими разноцветными перьями, косточками слив и абрикосов, а посредине лежали игральные кости.

Не зная, как себя повести, он решил, что значение имеют только фигуры, и начал Испанскую партию, двинув королевскую пешку на привычное е4.

Противник в ответ бросил кости, после чего снял с доски очищенный лесной орешек, легко бросил его в рот, прожевал и проглотил. Это и был его ход.

Кара Гэргэн не знал правил, он совершенно не понимал, что делать, что можно и чего нельзя в этой игре. Он продолжил Испанскую партию и, игнорируя косточки и перья, вывел слона на с4. Противник сдул с доски все его перья.

«Даже кости не бросил, — возмутился Кара Гэргэн. — Сейчас снесу к чертям все на пол, что он тогда скажет?»

Но, даже думая так, он знал, что ничего похожего не сделает, — это значило бы, что он сдался. А сдаваться он не собирался.

«Как же играть?» — растерянно оглянулся он и увидел, что на остальных столиках нет даже шахмат. На одном были натянуты какие-то веревки, а между ними разбросаны стеклянные шарики, на другом стояли вырезанные из темного и светлого дерева слоны и носороги, еще на одном вместо клеток были сделаны небольшие углубления, заполненные небольшими разноцветными камнями.

— Послушай, — не выдержал Кара Гэргэн, — у этой игры есть правила? Как в нее играть?..

— Правила есть, — ответил хозяин комнаты. Лицо его все время было в тени, и только теперь он подался к доске и свет из щупальца кальмара лег на его лицо. — Только это не игра.

— Да что же это так шумит? — оглянулся Кара Гэргэн. Гул, преследовавший его все это время, стал громче и продолжал стремительно нарастать.

— Это вертолеты.

* * *

Это действительно были вертолеты. Две машины, черные в лучах противостоящего солнца, медленно поднялись над сопкой и зависли на несколько мгновений, отбрасывая такие же черные тени, прежде чем, набрав скорость, понестись на Кара Гэргэна. Растерявшись, он бессильно замер, следя за их стремительным, хищным полетом. Вертолеты промчались в нескольких десятках метров от него, и он отчетливо разглядел людей в камуфляже с карабинами. Уже провожая их взглядом, он с удивлением понял, что эти вертолеты, и охотники, и сама возможность встречи с ними вызвали у него совершенно невозможный, нечеловеческий, звериный ужас.