Маджонг

Никитин Алексей

Наконец, знаменитая январская директива ЦК ВКП(б) и Совнаркома о предотвращении массового выезда голодающих крестьян. Читаешь и понимаешь, что они всё знали; они знали, что люди гибнут, массово гибнут, но вместо помощи оцепили голодающие районы войсками НКВД. Чтобы умирали тихо.

Поэтому, Качалов, я тебя прошу, ты не повторяй больше при мне, что все это было нужно для индустриализации, договорились?.. Чей ход? Опять мой?

— Нет, на этот раз мой, — ответила Сонечка и взяла камень из Стены. — А мне бабушка рассказывала, как у них тогда хлеб забирали. Ей уже тринадцать исполнилось,

из трех сестер она была старшей, так что запомнила хорошо.

Осенью тридцать второго приехал к ним на подводе голова колхоза с офицером ГПУ. Потребовали сдать все, что есть из еды. Они сдали. Гэпэушник не поверил и полез проверять. Роется он в пустой каморе, потом на чердаке, а моя прабабка с дочками вышли во двор. Стоят у хаты и смотрят на подводу, куда уже погрузили все, что у них было. Плачут. Голова стоит, на них смотрит.

Гэпэушник ничего не нашел, потому что ничего уже не оставалось, взял лошадь под уздцы и повел со двора. Голова колхоза пошел позади подводы. Когда подвода проезжала угол хаты, он снял с нее неполный мешок зерна и бросил его за угол, так чтоб гэпэушник не заметил. Вот они и выжили.

Глава пятая

Спящие и бодрствующие

Процесс сдачи фишек — это одновременно ритуал и набор мер, пресекающих обман.

Правила игры. Раздел «Церемония начала игры».

— Спят же люди, — огляделся Регаме. — Спят как зарезанные. Почему я не сплю?»

Он не умел спать в дороге: ни в автобусе, ни в самолете. Мог бы хоть к старости научиться, но нет: сидел, хлопал глазами, разглядывал сопящую публику, считал овец. Овцы путались, разбегались, и, хотя самолет летел сквозь глухую ночь, сон не шел.

Они вылетели из московского Домодедово поздно вечером и утром должны были сесть в Барнауле. Всего два дня назад ни в какой Барнаул Регаме не собирался. Он вообще никуда не собирался, ему и в Киеве было чем заняться. Он купил Петрония у Бидона, мирно шел домой; и тут звонок от Чаблова.

Они были знакомы с тех времен, когда Чаблов еще учился в Пищевом институте. Чаблов писал тогда стихи и с первой своей публикацией — не то в Луцкой, не то в Тернопольской газете — заявился к Лучине. Другие шли в литстудии при газетах, а Чаблов пошел к Лучине. Он всегда умел выбирать самые короткие пути к цели, но путь к Лучине в то время шел через Регаме.

— Левко Миронович мне назначил на сегодня, — соврал Косте Чаблов, войдя в приемную. — Просил показать ему стихи. Мои стихи. Сказал, чтобы обязательно принес.

— На сегодня назначил? — уточнил Костя, делая вид, что ищет на столе срочно понадобившуюся бумажку.

— Да, — подтвердил Чаблов. — И велел обязательно прийти.

— Тогда пожалуйста, — Костя указал на дверь кабинета Лучины. — Если назначил, какой разговор?..

Чаблов, радуясь, что так легко обошел этого пижона, рванул к заветной двери, но она была заперта.

— Не пришел еще? Задерживается?

— Почему задерживается? Левко Миронович сейчас с делегацией в Индии, оттуда они поедут в Монголию. У него все по дням расписано. На полгода вперед.

— Значит, в Индии?.. — Чаблов вернулся к Регаме. — А не брешешь?

Мне ведь назначено.

Костя протянул ему «Правду Украины».

— Читай.

Статья, как и положено, называлась «С визитом братской дружбы».

— Ну что ж, — побарабанил Чаблов пальцами по столу и прошелся по комнате. — Наверное, когда Левко Миронович назначал мне время, он просто забыл, что собирается в Индию.

— Наверное, — не стал с ним спорить Регаме. — Я ему напомню.

— Ага. Так когда мне прийти?

— Нет, — Костя покачал головой и улыбнулся так широко и дружелюбно, что Чаблов сразу все понял. — Приходить не надо. Вы оставите стихи у меня, а он вам ответит. Письменно.

— Точно ответит? — строго спросил Чаблов.

— Обещаю.

На этом их знакомство могло бы и закончиться. Недели две спустя Чаблову было отправлено стандартное письмо со словами о таланте, с пожеланием творческих успехов, между строк которого отчетливо читался совет бросить не свое дело и заняться чем-то полезным. Но судьба стихов Чаблова, вернее, одного стихотворения неожиданно заложила крутой вираж.

Костя, как и обещал, показал публикацию Лучине и рассказал о нахальном, но смешном студенте, который приносил стихи. Лучина посмотрел стихи, потер лоб и потянулся за карандашом.

— А ты знаешь, Костя. — Он начал править газетный текст, потом набросал две строфы на полях, потом отодвинул газету и переписал их на чистом листе. Затем к двум добавил третью. Потом четвертую. — Ну-ка, отпечатай мне это!

Отечественные критики, всегда тяготевшие к тяжеловесной романтической гиперболе, потом назвали это стихотворение Последним Шедевром Мастера.

В стихотворении Лучины не осталось ничего от неуклюжих строк Чаблова, да и первоначальная идея едва угадывалась, но Лучине удалось главное, он перекачал бешеную, хлещущую через край энергию молодости, которой были полны стихи Чаблова, в легкие, почти воздушные строфы. Некоторые критики предполагали даже, что Лучина нашел в своем архиве старое, не публиковавшееся прежде стихотворение. В семидесятых так не писал уже никто.

Несколько лет спустя, после смерти Лучины, Костя случайно встретил Чаблова у общих знакомых. Он мог сделать вид, что не помнит или не узнает его, но вместо этого сам подошел к Чаблову, напомнил об их знакомстве, а потом рассказал, что готовит небольшую статью для «Вопросов литературы», в которой проследит творческую историю знаменитого стихотворения Лучины. И коротко пересказал Чаблову эту историю.

Тот был сражен. Стихов он уже не писал, но по привычке еще покупал все, что покупать стоило, и, конечно же, читал последний сборник Лучины. Он и представить не мог, что его стихи так преломились и так сыграли.

Статью Регаме написал, но опубликовать ее не смог. Как раз в то время обострилась борьба с украинским буржуазным национализмом: одних посадили, других уволили, третьих выслали, а статью Регаме про Лучину решили не печатать. Пока все не успокоится. Не потому, что нашли в ней какую-то крамолу или возникли посмертные претензии к покойному Лучине, а так, на всякий случай, чтоб не вышло непредвиденного недоразумения и непонимания в идеологических коридорах и кабинетах.