Мадам Любовь

Садкович Микола

–  За щиток не высовывайся... гляди, чтоб лента за коренья не цеплялась... Садись удобней, не на именины пришел.

"Ладно, - думал Николай, - начнется дело, тогда еще посмотрим..."

"Дело" началось с приказа не стрелять. Всем ждать команды самого Николая Прокофьевича.

Заняв окраину леса, партизаны ничем себя не выказывали, словно их там и не было. Вверху, свистя и хрюкая, проносились вражеские снаряды. Но не достигали цели. Видимо, немцы не допускали и мысли, что партизаны могли затаиться на голой опушке. Снаряды

рвались позади либо, тяжко хлюпая, падали в соседние болота, выбрасывая оттуда тугие, безосколочные фонтаны.

Сидеть было и жутко и весело. Николай при каждом свисте вбирал голову в плечи и прижимался к мокрой земле. Заяц оживился, вроде подобрел и даже начал шутить.

–  Во дает... Ах ты мазила... А ну давай не гуляй!

Или:

–  И попадаешь не туда, да пропадут твои труды!

Тронув за плечо сжавшегося в комок Николая, почти ласково объяснил:

–  Не бойсь, хлопец. Когда свист слышишь - это уже мимо тебя... Так и знай - пролетела, что снаряд, что пуля... Свиста не бойсь.

–  Я не боюсь, - ответил Николай, выпрямляясь, чтобы выглянуть за край гнезда.

Заяц тут же потянул его вниз.

Близко, метрах в ста, разорвался снаряд, швырнув к пулемету комья сырой земли.

–  Недолет, - определил Заяц, оглаживая рукавом ствол "максимки".

"Чего доброго, могут и в нас вмазать", - поеживаясь, думал Николай. Ему казалось - начни они строчить из пулемета, было бы легче, чем ждать, пока тебя накроет. Он уже злился: что это за тактика, вывести людей чуть ли не в чистое поле и держать под обстрелом?

–  Потерпи, - угадав его мысли, шепнул Заяц, - видать, скоро кончат... Тогда держись.

И действительно, скоро батареи умолкли. Над Клинком повисла напряженная тишина. Затем зашумело в дальнем яру, донеслись обрывки чужой команды и на краю яра появились фигуры солдат. Не слыша ни одного выстрела со стороны леса, эсэсовские командиры повели пехоту во весь рост, черным валом.

Беспорядочно стреляя из винтовок и автоматов, вал неумолимо подкатывался к замаскированным партизанским окопам и пулеметным гнездам.

–  Не стрелять! Ждать сигнала! Подпускай, подпускай... - шептали за спиной взводные.

Это напомнило Николаю сцену из фильма "Чапаев". Его охватило волнение, стало жарко. Он оглянулся на Зайца, еще не отделавшись от возникшего сравнения с "психической атакой", виденной в кино, почему-то подумал: "Потом я лягу за пулемет...", но Заяц был жив. Он спокойно поправил прицельную рамку и следил в щель, как черные фигуры подходили ближе и ближе... Двести... Сто метров... Николай, вцепившись пальцами в холодную коробку, сухо глотал воздух.

–  По фашистским гадам огонь! - где-то совсем рядом раздался голос Николая Прокофьевича.

И вдруг все слилось в один гремящий и воющий шквал, в котором Николай был лишь малой частицей. Но казалось, что именно он, поддерживая вспотевшей рукой дрожащую пулеметную ленту, помогая ей быстрее

ползти сквозь узкую прорезь, рождает это неистовство, этот грохочущий треск, эти крики падающих, уползающих по рыхлому снегу черных людей. Он даже не понял, что атака отбита, когда Заяц отшатнулся от пулемета и выдохнул с чувством хорошо поработавшего человека:

–  Кажись, все...

На поляне с редким кустарником чернели неподвижные тела.

–  Теперь готовьсь к перебежке... Зараз ноги головы дороже.

Эсэсовцы рассыпались вправо, отстреливаясь. Партизаны ринулись к глубокому, извилистому яру, заходившему в тыл наступавших.

Николай бежал пригнувшись, держа в обеих руках коробки с лентами. Он несколько опередил Зайца. Добежав до высокой, мшистой кочки с торчащим из нее затесанным землемерным столбиком, Николай оглянулся: где Заяц? Что-то сильно ударило его в бедро. Он упал, не выпуская коробки. Успел обхватить столбик, еще не понимая, что произошло и почему он упал. Заяц подкатил к нему пулемет, быстро развернул и, ложась рядом, хрипло сказал:

–  Молодец! Позиция добрая...

Застучал пулемет. Николай хотел повернуться, занять свое место, но тело налилось чужой, непослушной тяжестью. Он только смог приподнять голову и увидеть, как позади пулемета прыгали, скользя и спотыкаясь, партизаны... Заяц хрипел:

–  Давай! Ну, давай новую...

Потом над Николаем наклонилось обросшее щетиной лицо пулеметчика.

–  Ты что, хлопчик?

Николай подумал: "Сейчас убежит, а я останусь... Не бросит же он свой пулемет".

Заяц подхватил Николая под мышки и как-то очень ловко и быстро потянул по скользкой земле.

–  Пулемет... - только и смог прошептать Николай.

–  Не твоя забота! - крикнул над самым ухом Заяц.

Они сползли с обрыва вниз, в глубокий и мокрый снег. Наверху лопались выстрелы, кричали люди. В овраге стало быстро темнеть, темнеть и совсем стемнело.

Николай очнулся. Он покачивался на чем-то упругом, плывущем... Его несли четверо партизан. Он не видел их лиц. Была уже ночь, и было тихо. Слышалось только хлюпанье шагов по болоту и рядом падали оброненные тающими звездами звонкие капли.

Николай догадался: "Это не звездные капли, это кровь падает в талую воду..." И еще он подумал: "Как же они меня не бросили? В таком бою... Все ли успели вырваться?.. Вернется Люба, а я уже крещенный... По-настоящему, кровью... А что, если не донесут меня? Вернется, а меня уже нет..."

Надежде показалось, будто кто-то ходит по хате. Не подымая головы от подушки, она приоткрыла глаза.

Сквозь щели ставен сочился свет тихо идущего утра. В душной хате постепенно яснело, как бы возвращая на привычные места знакомые предметы. Стол, покрытый желтой с разводами клеенкой. Широкую скамью у стены. Ленкино платье на единственном венском стуле. Самодельные деревянные игрушки детей на полу возле полати...