Мадам Любовь

Садкович Микола

–  Открываю личный счет, уничтожена одна фашистская автомашина марки "мерседес-бенц"!

Он уже считал себя бойцом и свободно глядел партизанам в глаза.

Прибыв в Земляны, я ушла к главному, в штаб, наказав Николаю без меня не принимать никаких решений.

Николай уклонился от ответа, в какой отряд ему хотелось бы вступить.

Спросили его об этом не очень серьезно, скорей с усмешкой и еще поинтересовались насчет оружия. Дескать, если с собой что привез, сдай, расписочку выдадим, а там разберутся, какое можно доверить.

–  Проверять будете? - с наигранной небрежностью спросил Николай.

–  Не

то чтобы проверять, - с улыбкой ответил штабной, застегивая на все пуговицы распогоненный немецкий мундир, - а проветрить тебя надо. Дух ихний выветрить... В баньке, что ли, попарься с нашим русским веничком... Очень это полезно.

"Вот бюрократы, - подумал Николай, - расскажу Любе, она их пропарит..."

На несколько минут разговор со штабным затуманил настроение. Но, выйдя на залитую ярким солнечным светом улицу, щурясь от резкого блеска лежавшего на огородах снега, Николай вернулся к тому, о чем не переставал думать: "Еще увидим, кто сколько груш наколотит". Назад-то он не повернет. Он уже присмотрел хату, где будет жить, пока партизанское соединение не покинет Земляны. Чем больше думал Николай, тем дальше шли его планы... Жить будет не один. Скоро приедет Шура... Здесь восстановлена советская власть, есть сельсовет. Не у немецкого коменданта регистрироваться. Ну, а не приедет или не захочет, что ж... Он себе цену знает.

Николай не заметил, как подошел к облюбованной хате. Она стояла в глубине, как бы оттиснутая из общего порядка, за ровным забором палисадника с торчащими стеблями прошлогодней мальвы и георгинов.

Скрипнув калиткой, Николай вошел во двор. Навстречу поднялся рослый щенок в клочьях свалявшейся весенней шерсти. Пахло теплым навозом и талым снегом. От угла хлева тянулся густой частокол с настежь распахнутыми жердяными воротцами в сад. На дорожке копошились пестрые куры, разгребая клок оброненного сена. В глубине сада темнели низкий сруб омшаника и несколько выставленных на снег колод-ульев.

Старик в ватнике и светло-сером кроличьем треухе с поднятыми болтающимися ушами деревянными вилами выгребал из омшаника мусор.

Николай поздоровался. Протянул пачку немецких сигарет:

–  Закурим, папаша...

–  Не балуюсь, - хмуро отказался старик, - мы тут с пчелами... Хошь, подыми вон в сторонке.

Продолжая выгребать из омшаника, словно это было самое срочное для него дело, старик повернулся спиной к Николаю. Послушав, как в омшанике гудят встревоженные пчелы, Николай отошел к сложенным под сухой яблоней бревнам. Перед ним стояли пустые, местами расколотые и прикрытые широкими кусками древесной коры колоды. Он вспомнил улей своего покойного дядьки, известного в области агронома-мичуринца, у которого гостил на каникулах. Улей был особенный, сделанный по специальному заказу, из стекла. Все пчелиное хозяйство, вся их жизнь была видна в этом улье. И стоял улей не в саду, а в доме. В комнате с двумя всегда открытыми окнами, смотревшими на луг, покато спускавшийся к реке Птичь.

Пчелы свободно вылетали за взятком и возвращались в дом, наполняя комнату знойным солнечным жужжанием и тонким ароматом полевых цветов.

Приходя с работы, Колин дядька уходил к пчелам отдыхать, успокаиваться. Часами задумчиво просиживал у стеклянной стенки улья. Иногда звал Николая.

–  Погляди, как сегодня трудяги матку обхаживают... Ни споров, ни разногласий. Каждый старается свое дело сделать. Поперек другого

не лезет и себе куска побольше не тянет... Учиться надо.

Николай наблюдал жизнь маленького государства разумных, трудолюбивых существ. Их неутомимую суету, в которой не сразу можно понять и строгую согласованность и отсутствие лишних, не рабочих движений. Каплю за каплей сносили пчелы в общие кладовые драгоценный нектар земного цветения, кормя прожорливых трутней, оберегая царицу-мать, заботливо возводя колыбели потомству.

Однажды, под вечер, потемневшее за Птичью небо раскололось косой огненной трещиной. Всполыхнуло над лесом. Испуганно прижались к земле луговые цветы и травы, по их спинам пробежал не по времени холодный ветер. Через минуту ударило над крышей и по жести дружно рассыпались крупные, тугие горошины града. Зазвенев по стеклу, градины влетели в окно, покатились по крашеному полу. В комнату вбежала Колина тетка, на ходу вытирая передником мокрые руки, крикнула:

–  Что стоишь, як слуп?.. Окна закрой!

Град барабанил по стеклу. Николай смотрел, как белые горошины отскакивали от наружного подоконника, падали в траву, еще хранившую дневное тепло, и уменьшались.

Вдруг о стекло ударилось несколько пчел. За ними еще и еще... Они бились о светлые квадраты окон, цеплялись мохнатыми лапками и падали на жестяной подоконник.

Пока Николай сообразил что это возвращались застигнутые внезапным градом рабочие пчелы, их налетело несколько десятков. Спасаясь от ледяного дождя, они защищали друг друга. Сбившись в кипящий клубок, перемещаясь по спинам, закрывая собой щели, пчелы сгрудились на узкой площадке. Теперь открыть окно, впустить их к улью нельзя было, не повредив многих.

Схватив с дивана какой-то журнал, Николай обежал дом и прикрыл пчел шалашиком. Придавил края журнала камнями, чтобы не сорвал ветер. Пчелы загудели ровней и спокойней.

Так бедняги и заночевали в двух шагах от своего дома. Утром Николай снял журнал и с радостью увидал, что все пчелы живы. Он открыл окна, пчелы полетели к улью и... тут случилось непонятное.

У летка шел бой. Уже упали на коричневый пол несколько обескрыленных, судорожно дергающих лапками пчел. Некоторые храбрецы, взяв разгон от дальнего угла комнаты, пулями пробивали заслон, врывались в улей. Там на них набрасывались десять на одного.

Николай метнулся из комнаты.

–  Дядя! Дядя! Скорей... Пчелы с ума посходили!

Когда на его крик сбежалась вся семья и побледневший дядя медленно подошел к улью, бой был окончен. По комнате еще носилось несколько пчел, но они уже не рвались к летку, а выжидали момент, когда, избавившись от преследователей, можно будет юркнуть в открытое окно.

Дядя поднял с пола несколько мертвых пчел. Молча подержал их на темной, шершавой ладони, потом поднес к носу и втянул в себя воздух.

–  Ясно, - сказал он с горькой улыбкой, - пахнут... Ты закрыл пчел новым журналом... Пахнут типографской краской. Чужим запахом. Они стали чужими...

Сидя на бревнах, Николай вспомнил слова, даже интонацию дяди. Может быть, он и не вспомнил бы так подробно, если бы забылись другие слова, сказанные штабным: "Проветриться тебе надо, дух ихний выветрить..." Он даже поднес к носу согнутую в локте руку и понюхал рукав куртки.

–  Осиротили меня, товаришок, - заговорил наконец старик, опираясь на вилы и сокрушенно глядя на побитые колоды.