Мадам Любовь
Шрифт:
Нас загнали в старый, пропахший навозом телятник. Я забралась в дальний угол и прижалась к щели в стене. Там легче дышать и есть надежда хоть что-нибудь видеть.
Мы покидали родину... Она еще была перед нами, в широком проеме вагонной двери, во мгле сырой ночи. Силуэты пакгауза, какие-то строения, синие фонарики в руках немецких солдат и злые светлячки собачьих глаз... Сердце замерло, словно биться ему осталось несколько последних минут. Будто сжал его кто-то, а вырвать еще не решается... Дверь задвинули. Слышно было, как снаружи ее замотали проволокой. В вагоне стало
Женщины еще молчали. Молчала севшая рядом Маша - белая, ласковая, добрая, подруга. Прозвали ее белой в отличие от Маши-черной, угловатой и резкой полуцыганки, ухитрявшейся под самым носом надзирательниц таскать из кухни в барак сырую картошку или лук. Я ее не видела, она растворилась в темноте. Где-то здесь Надя Лисовец, сильная, молчаливая женщина. Катя и пожилая тетя Дуся из Полоцка...
Женщины лежат или сидят, тесно прижавшись друг к другу, укрывшись тряпьем. Нет ни нар, ни соломы, их сковал холод и неизвестность. А может быть, спят, измученные долгим днем?
Поезд неторопливо увозит нас, ритмично и однообразно постукивая колесами. Я ловлю ритм и невольно шепчу: "Ку-да?.. Ку-да?.." Смотрю в щель. Проплывают куски знакомого целого, выхваченные бледным светом частицы. Остальное дорисовывает память... Я знаю эти поля и леса, эти маленькие полустанки и плывущие, будто вращаясь по кругу, далекие хутора...
Я покидаю их, покидаю до последней дольки. А вместе с ними меня покидает то, что удерживало веру в Любино счастье...
Мое прошлое не отступало от меня. В неясных мельканиях возникало далекое детство... Никогда не думала, что воспоминания могут причинить самую настоящую физическую боль. Пора бы привыкнуть... Моя тяжесть, и я ее несу.
А что же подруги мои? В тот час, в лагере, для нас уже кончалась ночь. На полу зашевелились несколько женщин. Из тех, кто всегда боялся опоздать на аппель - поверку перед работой.
Маша-черная - теперь я видела ее - крикнула:
"Стахановки, выходи!"
Шутка, никогда, впрочем, не вызывавшая смеха, теперь "сработала". Послышался чей-то смешок, а вскочившие смущенно опустились на пол. Только сейчас они поняли, что выходить на аппель не надо, что выходить некуда и нет здесь ни абверок, ни часовых. Мы заперты. Можно лежать, громко разговаривать, можно поесть хлеба, много хлеба...
"Пайка на три дня дадена, - сказала Надя-староста, - смотрите, бабоньки, не торопитесь..."
Никто не послушался. Так хотелось хоть раз поесть вволю хлебца, а там... будь что будет.
Женщины оживились. Наперебой гадали, куда нас везут. Долго ли до нового места? Спросили меня:
"Что там видать в щелочку? Какие места?"
"Все еще наша земля..."
Все еще наша... И много в ней лесов, полей и рек... Неожиданно для себя я пропела: "Широка страна моя родная..." Думала, поддержит кто, все веселее станет.
Тетя Дуся заплакала. Голосисто, подвывая, как по покойнику... Кто бывал в наших деревнях, знает, до чего заразительна бабья слеза. Скоро завыл весь вагон... Стало быть, не одна я прощалась, не одна в последний раз оглянулась...
Так день за днем, ночь за ночью.
Сорок женщин лежат на грязном полу. Они лишены всего, что окружает человека даже при самой отчаянной бедности...
Оказывается, отними у мыслящего существа право есть, умываться, ходить в отхожее место, расчесывать волосы, греться у огонька, и он станет несчастней животного. У того хоть есть свобода...
Мы умирали от истощения. Не от голода, человек долго живет без еды. От истощения... Нас истощила неволя. Мысль моя была прикована к медленному, бесконечному пути отвратительного умирания. Все обострилось, каждый стон ранит меня. Как защититься? Я гоню мысль, но остается причина, породившая ее, и... зловоние, от которого нет избавления. Меня тошнит. Боже мой, я никогда не думала... Я пытаюсь найти облегчающие воспоминания. Какими они были, эти подруги?.. Мои попытки рушатся перед реальной картиной.
Сорок женщин лежат на полу... Я сороковая или первая? Не все ли равно? Все же попытаюсь разобраться... Кто они такие? Я знаю не всех, но каждая из них сейчас, как я сама. Я - это они... Я изранена, я истекаю кровью и вместе с тем чувствую, что хочу спасти их... Что-то придумать... А придумать ничего не могу. Бессилие разрывает мне сердце. Лучше бы мне умереть раньше их и не видеть... Но я-то вот выжила, вернулась... А как вспомню... подруг... не могу... Что тебе даст этот рассказ? Мои слезы?
– Прости, Варвара Романовна. Ты сама предложила, я хотел услышать о "Любином счастье"... Успокойся. Давай пройдемся, отдохнем... Я понимаю: многое остается твоей тяжестью, и ты несешь ее.
– Да, да... не удержалась. Не обращай внимания. Поздние слезы не так горьки. Я свое отплакала. Так вот, о "Любином счастье". Оно вернулось ко мне. Об этом стоит вспомнить, но прости, это уже другая притча. И вспоминать ее надо не одной мне. Тебе, конечно, хочется быстрее услышать, как мы жили во Франции? Хорошо... Здесь Франсуа. Тот, для которого я все еще "мадам Любовь". Франсуа Дьедонье... Подумай, какая удивительная встреча!
Завтра у них день отдыха. Вот и побеседуем вместе. А сегодня и так я проговорила до рассвета. Ты, поди, и не запомнишь всего...
IV
Франсуа:
Mais oui!* Вы бродили всю ночь в сумерках воспоминаний, я искал вас за освещенными окнами. Я не мог понять, куда вы исчезли.
______________
* Ну да! (франц.)
Моя попутчица-американка сказала, что русским запрещено встречаться с иностранцами. Я подумал: это глупость, и стал ждать, пока за мной придут от мадам или принесут записку. Но терпение мое иссякло еще во время похода и...