Любимый враг
Шрифт:
– Майор Тогуд заинтересован в судьбе полковника Рэннока, который является родственником его жены и о котором уже некоторое время ничего не известно.
– С марта, с начала марта, продал свои пожитки и махнул на Юкон, – вмешался, опять захлебываясь от волнения, майор Тогуд и выпучил глаза.
– Исчезновение полковника Рэннока, если это можно назвать исчезновением, причинило значительное беспокойство его матери-вдове.
– Женщины так склонны все прощать, знаете ли, – прервал шефа майор, – до семижды семьдесят раз! Да что говорить, мать может прощать своего заблудшего сына до бесконечности…
– И я сказал майору Тогуду, –
– Я сделаю все, что в моих силах, сэр.
– А теперь, мой дорогой Тогуд, я право же больше ничего не могу для вас сделать.
Майор Тогуд вскочил и быстро зашагал к выходу. Но еще не сразу ушел. Переполнявшая его благодарность била ключом, и шефу пришлось вежливо, но решительно выпроводить его из кабинета.
– Вы как раз тот человек, который нам нужен, Фонс, – сказал майор, когда они шли по длинному коридору к лестнице. – Ваш шеф мне все о вас рассказал, вы участвовали в деле, связанном с Английским Банком, он так сказал, и в деле леди Кингсбери и – во многих других сенсационных процессах, и теперь вы попались на крючок своей славы, что нам очень подходит. Ваш шеф и я вместе учились в Сандхерсте, знаете ли, и он на все готов ради меня. Но он очень занятой человек, а я всегда уважал и уважаю деловых людей и стараюсь говорить покороче, знаете ли, чтобы не тратить их времени попусту и чтобы не наскучить им, Боже упаси.
– Да, работающие здесь не могут тратить время попусту, – согласился Фонс.
– Конечно, нет. Величественное здание – великолепное учреждение – замечательные умы, все эти полицейские, но их должно быть в три раза больше. А? Что вы думаете на этот счет, Фонс?
– Да, сэр, несомненно, их должно быть больше, если на то пошло.
– Но этого не будет, нет, это, конечно, не пройдет.
Ведь это значит лишний пенни годового налога. Хотя мы потеряем шиллинг, не решая так долго этот вопрос.
– Речь должна идти о лишней полукроне, если делать все как следует, сэр.
– Верно, верно, Фонс. Но это утопия, ведь налогоплательщику едва хватает на хлеб насущный. Ну, я хочу сразу же представить вас моей теще, которая все вам расскажет о своем недостойном сыне. Он негодяй, Фонс, и не стоит и сотой доли того беспокойства, которое испытывает все время старая леди. Она живет у Букингемских ворот. Пройдемся туда?
– Разумеется, сэр. Можно узнать, есть ли особые причины для такого беспокойства со стороны миссис Рэннок, и с какого времени она стала беспокоиться?
– Видите ли, Фонс, Рэннок уехал из Англии в марте, в конце марта, он должен был отправиться на Клондайк – безумная затея, как и все его поступки, и с того самого дня по сегодня никто из его знакомых, насколько мы знаем, не получил от него ни строчки.
– Разве это так странно, сэр? Я бы не стал этому удивляться. Ведь если человек моет золото среди тысяч других искателей приключений и все время рискует замерзнуть насмерть или, в лучшем случае, быть убитым, он вряд ли станет очень беспокоиться насчет переписки со своими близкими.
– Да, несомненно, это опасная и жестокая жизнь, и, все-таки, мне говорили, что они получают почту и каким-то образом сами сносятся с цивилизованным миром, и, какой бы негодяй Рэннок ни был, у него в
ГЛАВА 15
Достопочтенная миссис Рэннок, вдова капитана Рэннока, второго сына лорда Киркмайкла, жила в доме времен королевы Анны. Дом отличался узким фасадом, обращенным к Веллингтонским казармам. Это был самый маленький из всех домов в этом фешенебельном квартале, велика была только арендная плата, но миссис Рэннок большую часть жизни прожила при дворе. Когда-то она была молоденькой фрейлиной у своей такой же молодой царственной госпожи и вряд ли смогла бы существовать вне этой разреженной атмосферы. Изысканность и утонченность были для нее столь же необходимы, как воздух и вода для обыкновенных смертных. Она бы зачахла в вульгарной обстановке. Ее насущные потребности были эфемерны, но окружающая обстановка непременно должна была соответствовать привычкам высокородной леди. И все в доме являлось верхом совершенства. Мебель – изделия Шератона и Чиппендейла, изготовленные на заказ этими знаменитыми мастерами XVIII века, – была семейной реликвией, например, великолепное бюро в стиле «буль», поспешно вывезенное из предместья Сен-Жермен в дни революционного террора во Франции, когда Париж был залит невинной кровью и знать бежала, спасаясь от разорения и смерти.
Входная дверь была выкрашена в небесно-голубой цвет, холл и лестница в белый, а сочные тона обоев создавали живописно-яркий фон для благородно-сдержанных тонов старой мебели. В изящной гостиной с бледно-розовыми занавесями, с драгоценным, изысканным фарфором «Челси» самым изящным украшением казалась сама старая миссис Рэннок с ее серебристой сединой, благородными патрицианскими чертами лица и горделивой осанкой. Она была высока, хрупкого сложения и облачена в длинное платье с прекрасной вышивкой и в элегантный чепец, чьи длинные ленты спускались почти до пояса. Это был идеальный образец старой леди, знатной дамы до кончиков ногтей. Портрет ее когда-то писал Хейтер. Д'Орсэ тоже оставил карандашный набросок. Почти прозрачная рука, лежавшая на ручке кресла, когда-то служила моделью для скульпторов и не раз была воссоздана в мраморе, когда Мэри Рэннок была молода и прекрасна.
Теперь ей было восемьдесят, и она вдовела уже четверть века, мирно спускаясь вниз по течению реки времени. У нее было очень мало радостей и немного друзей, большинство которых она пережила. Сейчас для нее существовал только один источник беспокойства – дурное поведение сына, которого она обожала. Когда-то она строила радужные планы касательно его будущности, так надеялась на него, такое высокое положение в мире для него предвосхищала, но он предал ее мечты, не использовал ни одной предоставлявшейся ему возможности и обманул все ее надежды. Но она все равно любила его, любила больше, чем дочь и ее детей, своих внуков, может быть, именно потому, что он потерпел в жизни крушение и утратил уважение общества. И чем большее сострадание испытывала она к своему сыну-неудачнику, тем больше его любила. «Моему бедному Дику никогда не везло», – повторяла она, стремясь его оправдать.