Любимый (м)учитель
Шрифт:
Он хотел целоваться. Обниматься. Радоваться.
Она тоже
Примечание:
*Кто ж из них сказал ему,
Господину моему, —
Только выдали меня, проболталися.
И от страсти сам не свой,
Он отправился за мной,
А за ним — Беда с Молвой
Он настиг меня, догнал,
Обнял, на руки поднял,
Рядом с ним в седле Беда ухмылялася…
Но остаться он не мог -
Был всего один денек,
А Беда на вечный срок задержалася.
«Я несла свою Беду…» — песня Владимира Высоцкого. Исполнялась Мариной Влади, Аллой Пугачёвой
=Самое главное — сказку не спугнуть*
— Не болтаю обычно, но тут мысль одна пришла…
— Говорите.
— Знаешь, на что это похоже?
— На что?
— Есть такая штука… когда ешь что-то с чем-то, и считаешь это идеальным сочетанием.
— М-м… как наггетсы и сырный соус!?
— Блин, именно! Ешь их и считаешь, что ну всё, блин. Это — лучшее, что есть. А потом приходишь домой и сырного соуса нет, или кто-то советует попробовать не с ним… И делаешь чесночный. Только не покупной, а просто домашний. И пробуешь, и понимаешь, что блин… был слеп! И что лучше этого просто нет ничего!
— М-м… да. У меня так было со стейками из говядины… И с сибримом.
— Круто, что ты сечёшь в кулинарных метафорах, — и Егор прочертил большим пальцем линию от основания рониной шеи до копчика. — Круто…
И он же даже не понял, что только что признался, как она хороша. Какими не вкусными сырными соусами были другие, и как он слеп был избегая этого открытия. А Роня затаилась, уткнувшись в его плечо и молча переваривала всё новое, что с ней стряслось за последние часы.
За окном уже занимался рассвет. Яркий, сочный, как спелый грейпфрут. Он был немного морозным, что свойственно октябрьским рассветам и оттого теплее было нежиться в мягких простынях, не отрывая друг от друга тел.
— Рассвет, — шепнула Роня, поднимая голову. У неё скатались в колтун волосы, лицо помимо того, что было побито, ещё и изрядно выдавало бессонную ночь, а Егор вздыхал и всё равно смотрел на неё.
— Пошли, посмотрим!
Он встал с кровати и потянул её за собой, едва успев прихватить простынь, чтобы хоть немного прикрыться.
Покидать постель оказалось отвратительно неприятно, зато смотреть, как заливает алым светом чёрные деревья, как всё расцвечивается и оживает — волшебно.
— Утро такое сочное, — шепнула Роня, прижимаясь лбом к холодному стеклу, балконного окна.
— И людей нет, — кивнул Егор. — Обожаю утро…
— Обожаю утро, — с отставанием в одну милисекунду произнесла Роня и они засмеялись. — Правда… я в
— Круто… А я обожал, когда олимпиады, домой возвращаться. Решал всё до одиннадцати, самый первый вылетал и шёл домой. Осенью.
— Да-а… хрустящее утро…
— И эклеры покупал в магазине на остановке.
— А я трубочки с кремом.
— М-м, такие посыпанные сверху пудрой?
— Ага. Давно таких не ела.
— Почему?
— Да найти нигде не могу. Они какие-то сухие все!
— Поищем…
И Роне стало хорошо.
Что произошло минувшей ночью? М-м-м… минувшей ночью было волшебно.
Она это сделала.
Он это сделал.
И в тот момент, когда оба были уже обнажены, в тот момент когда уже так мало понимали, что кожа гудела от мурашек, он задал странный, но нужный вопрос: “Уверена?”, а она трижды мелко кивнула и предупредила: “Я вам доверяю. Вы — первый. Как Пётр!”
Вероника не пожалела ни на секунду. Ни единого раза не усомнилась в том, что не совершает ошибку.
Он целовал её так же нежно, обнимал так же осторожно, и до самого утра не позволил разочароваться, а важнее этого, пожалуй, и не могло ничего быть. Как же она в тот момент сильно любила…
Всё то, что с первого курса копилось в душе, вызревало, трепетно хранилось — обрело жизнь. Переполненное нежностью и любовье сердце отказывалось биться ровно, оно сходило с ума и торопилось как можно больше ударов сделать в дуэте с ещё одним неспокойным сердцем.
Это не стало пошлым и постыдным. Не стало отвратительно-пьяным. Не было злым и эмоциональным. О чём бы не мечтала несчастная Вероника всё это время, никогда она не думала, что это будет волшебная спальня обставленная красивой деревянной мебелью, осенняя ночь — ранняя для лета, но ещё не по-зимнему тёмная. Что она будет чувствовать себя такой раскрепощённой, будто выграла Егора Ивановича как приз в равном бою с соперником. Что не станет стыдиться и прятаться, или думать будто на что-то напросилась, или будто ей кто-то воспользовался. Ничего такого, ничего особенного. Вероника была полностью погружена в это чувство принадлежности другому человеку, который вот в эту конкретную ночь — страшно боится всё испортить.
Страх потерять Веронику, Егор транслировать не хотел, но так уж вышло, так уж случилось, что именно об этом он и думал.
Он впервые боялся девушку испугать, прогнать, разочаровать, надломить. И так ему понравилась эта странная игра, так понравилась быть первым, так понравилось чувствовать себя всесильным для одного конкретного человека — что даже мысль о неизбежно наступающем утре — пугала.
Они досмотрели рассвет и вернулись в кровать, которая не успела остыть, и не веря тому, что делает это — Егор ещё долго лежал на боку подперев голову рукой, и смотрел на прикрывшую глаза Веронику.