Любимый (м)учитель
Шрифт:
— А Лев? Ну он просто у твоих ног! Гелла весь вечер скакала перед ним, а он с тебя глаз не сводил! Ну? Почему нет? Почему? Я тебе… зачем?
— Вы мучаете меня, задавая эти вопросы, — ответила Роня поворачиваясь к нему и сталкиваясь с зелёными глазами, так близко, что воздух вышибло из лёгких от неожиданности.
Всё это время Егор на неё смотрел… И мял её пальцы, не то стараясь доставить боль, не то — согреть.
— Мучаю? — спросил он.
— Да, очень.
— Почему? —
— Вас нужно спросить… почему?
— Потому что ты мне ужасно не нравишься, — тихо ответил он. Его дыхание коснулось её лба. От Егора пряно пахло вином и Роня невольно потянулась вверх, навстречу.
Он был будто самой осенью. Он казался морозным, но ласковым. Казалось, что от него пахло мёртвой листвой, он будто хрустящий под ногами лёд, он — это странное утягивающее ощущение, что мир вот вот уснёт под снегом, но будет так хорошо, что не хочется с этим прощаться.
— Вы — как осень, — шепнула Роня, а Егор ожил, отпустил пальцы и вместо этого зарылся в её волосы.
Он снова гладил большим пальцем её висок и скулу, смотрел в глаза и даже улыбался.
— Ты несёшь бред полный, прям вот отмороженный! Ну какая осень? Что за дичь! У тебя в голове кисель?
— Да, кисель, — кивнула Роня. — Егор Иванович…
— М? — протянул он, касаясь своим лбом её лба, и она от мурашек передёрнулась. Его вторая рука тоже оказалась в её волосах.
— Поцелуйте меня, пожалуйста?
— Зачем тебе это, дур… очка? — прохрипел он, глубоко вдыхая воздух, полной грудью. И всё что оказалось во рту и лёгких — была, увы, она.
— Вам всё нужно знать?
— Да, я же историк… Я люблю истории. В подробностях, с фактами. И история такова, — он чуть наклонился и губы мучительно мягкие и тёплые коснулись кончика Рониного носа. Она чуть не заныла от того как жарко всё скрутилось в животе, на месте сидеть стало страшно, хотелось или вскочить и крепко к нему прижаться, или убежать, чтобы не шлёпнуться в обморок.
— Какова?..
— Даже этого не знаешь… неумеха. История такова: я сижу на лавочке. Ночью. С собакой и девчонкой, которую терпеть не могу и которая уверена на все сто процентов, что знает меня. Сижу и думаю, почему ещё не ушёл. А она просит поцеловать.
— И что вы об этом думаете?
— Что она дура. И что если я её поцелую, а предпосылки к этому есть, то результатом этого нововведения станет война.
Этот урок истории становился всё интереснее.
Егор Иванович и Вероника Соболева сидели на лавочке, у их ног вертелся Николай.
Его пальцы грелись в её волосах, она вцепилась своими, холодными в его запястья. Она не дышала, она дрожала в нетерпении, понимая, что война — это жертвы. Что война — это кто-то победит. А кто-то проиграет.
Если война случится…
Примечание:
Я ехала домой, я думала о Вас,
Тревожно
Дремота сладкая моих коснулась глаз.
О, если б никогда я вновь не просыпалась…
"Я ехала домой" — А.Вертинский
=Ангел, стань человеком!*
Егор мучился, как это ни иронично. Он прижимался к её лбу так крепко, точно планировал продавить черепушку, и его пальцы, как у безумного художника, что никак не может остановить поток мысли, касались и её щёк, и её губ.
— Прости… я уже переходил в наступление, — шепнул он, коснувшись этими словами её раскрасневшейся от близости кожи.
— Значит, моя очередь? — спросила Вероника, и прежде чем услышала ответ, потянулась к нему сама.
И у неё сердце сходило с ума, она боялась, что поняла его неправильно, но отступать уже нельзя. Роня набралась смелости, воздуха в лёгкие и прежде чем прижалась к его губам, почувствовала что он их уже приоткрыл, подаваясь навстречу.
Поцелуй вышел сразу ужасно яростным, таким убить можно, потому что оба как ушибленные застыли, отпрянули и уставились друг на друга. Это длилось не дольше мгновения, просто произошло, перепугало и закончилось.
С упорством идиота, Егор потянулся снова, запрокинув голову Вероники так, что кожа на её шее опасно натянулась. От этого нового наступления несчастная девчонка сама испуганно его толкнула в грудь. И полные бешенства, почти изумрудные, из-за разыгравшегося воображения, глаза, уставились на неё с отчаянными смешинками и почти восторгом.
Теперь первой была Вероника, не давая прийти в себя. Она вцепилась в его плечи, приподнялась над ним и не успела понять, как оказалась на коленях Егора, как его руки пробрались под её пальто, как сжали бёдра, как обняли крепко. И если кого-то теперь это и пугало до ужаса, то что уж поделать, больше они не расцеплялись, так и целовались на ледяной лавочке, а Николай забыв что теперь не дворовая псина, свернулся на земле и уснул, устав ждать пока хозяину надоест кусаться с “новой хозяйкой”.
Когда Егор отстранился и пьяно посмотрел Роне в глаза, она смело вернула взгляд. Ей не было страшно. А Егор лениво улыбался и даже сотрясался в беззвучном смехе. Он был будто не в своём теле, не в этом мире. Иногда снова тянулся, чтобы оставить на губах Соболевой поцелуй.
Иногда лёгкий. Иногда кусающий, яростный. Иногда совсем убийственно нежный. Всякий раз это было по-новому и Вероника так сильно в этом увязла, что не понимала где земля, а где небо. Она жила от одного касания его губ до другого, ждала их и знала, что это её пища и воздух. А ещё она существовала на ощущении тепла от его пальцев: он гладил кожу на её спине, и ладонь казалась такой широкой, а сама Вероника такой маленькой. Ей не было неловко, что сидит на его коленях, ей не было неловко, что обнимает его ногами и крепко прижимается, не было неловко получать эти нежные трепетные ласки, какие-то очень интимные.