Любимый (м)учитель

Левина Ксюша

И отчего у них стены такие тонкие? Ну быть же такого не может…

С другой стороны можно было закрыть балконную дверь и вообще прекратить это безумие, но Егор предпочитал делать вид, что не понимает с чего это музыка так слышна.

Страшнее стало, когда всё стихло. Егор пододвинулся ближе, но тщетно, только бормотание. Не выдержав он встал с кровати, побродил по комнате. А потом сделал кошмарную роковую ошибку: вышел на балкон.

Её дверь была открыта, между ними только низенькая перегородка. И холодно —

жуть, последние относительно тёплые дни осени "сделали ручкой".

Зато внутри всё дёрнулось, когда стали отчётливо слышны слова. Каждое слово, произнесённое там, за одной лишь белоснежной шторкой, задуваемой в комнату и обратно на улицу от каждого сквозняка.

— Не замёрзнешь? Может закрыть? — мужской голос.

— Нет, не хочу…

— Ронь, не глупи. Заболеешь!

— Ты вылечишь, — её голос, обиженный.

— И что с нами стряслось? Влюбились? — мужской голос казался ужасно ласковым, Егор от этого почему-то дёрнулся.

Некто (да, да, брат!) жалел девчонку. Жалел! Да начерта её вообще жалеть?

— Да… — сердце в груди одного конкретного историка, остановилось на пару секунд и за это время, кровоток успел замедлиться, а потом пошёл по кругу с такой силой, что обжёг щёки.

— И с чего же ты… подвинься, лечь хочу… и с чего же ты решила, что это прямо-таки любовь?

И правда… ну с чего дурища решила, что л… — это же глупость! Бред!

— Бред, — шепнул Егор.

— Не понимаешь? — спросила Вероника, а Егор уже сам захотел туда залезть, тут перегородка то полметра, чтобы заставить её ответить без прелюдий и лишних вопросов.

— Честно, нет! Он — грубиян. Самодур. Сошедший с ума от излишней, и позволь сказать, не такой уж большой, власти. Ох да, ещё он любимец малолеток, которые теперь массами читают умные “инстаграммы” и в особенности вот таких вот историков.

— Это всё так, — согласилась! — но понимаешь… Я чувствую, что он невероятно сильный. Как… скала или крепость. Чувствую, что если ты с ним — тебе уже нечего бояться, никогда…

— А Иванова? Она была с ним…

— Не думаю. Я думаю, что ему было с ней страшно скучно. Понимаешь? — тебе-то откуда знать?

— Наверное, — согласился мужской голос. — Нет, продолжай… Ляж как-то компактнее, мелкая, руки раскидала.

— Она не была с ним, он… просто поволял ей быть рядом.

— Тебе почём знать? — правильный вопрос!

— Просто знаю. Я один раз посмотрела на него и поняла.

— А с чего ты решила, что с другой, пусть даже ею будешь ты — выйдет иначе?

— Не знаю… может дело в его типаже, может в моих фантазиях. Я не могу объяснить. Это мелочи. Романс в его машине… Его как будто я сама написала. Прямо изнутри вырвали и записали в аудио. Я его потом нашла, слушала. Его мама — это чудо! — на губах Егора появилась усмешка, ухмылка, улыбка. — Его собака и то, что она беспородная… Это тоже что-то значит. Не буду выдумывать и идеализировать. То как он общается со студентами, то как он шутит. Как он устаёт к пятой паре. Как всегда заказывает кофе и не пьёт. Как…

стоит иногда в концертном зале в проходе, когда я танцую. Как смеётся над шутками, которых я не понимаю, с Верой или Аполлоновым. Как делает крутые штуки, на телевидении, ютубе, в инсте, не важно где. Мне кажется, что в нём столько силы, он даже мне… сопротивляется. Потому что верит в то, что это должно быть так. Влад, он меня по-це-ло-вал и я будто заглянула к нему в душу. Раньше он был кинозвездой, которую мне, глупой посчастливилось увидеть. А теперь — он просто человек.

— И почему не ты?

— Я не буду об этом думать… Я чувствую, что что-то есть. Какая-то… ниточка. Какая-то мелочь. Что-то, что ни он ни я не понимаем. Я будто за глухим стеклом и он меня не слышит, — слышу.

— Дурочка. Влюблённая дурочка. Он сделает тебе больно.

— Наверное… Пожалуй, так и будет.

Она сделала громче музыку.

… Если б ты знал.

Как часто в мыслях совещаясь с тобой.

Встречает чья-то неземная любовь.

Бессотнные рассветы.

О, если б ты знал,

Твержу я часто, оставаясь одна.

Хотя ничто б не изменилось для нас,

Если б ты знал, об этом!

* * *

Мысль танцевать под романсы пришла неожиданно. Олег Иванович посмотрел, как на дурочку, но разрешил, и Вероника стала искать “тот самый”, а потом дошла до “Вальса” из мюзикла “Всё о Золушке”, который танцевала теперь сама с собой.

Олежка махнул на свою подопечную рукой и ушёл из концертного зала, а Роня осталась одна. Вальсировала от кулис к кулисам, представляя себя героиней самой славной сказки.

Со вчерашнего вечера, в её душе распускались один за другим цветы. Они прорастали прямо из сердца, питаясь Рониной кровью, и наполняли теперь её изнутри, щекотали бархатными лепестками. Прекрасные, удивительные цветы, которые сейчас подталкивали танцевать, порхать над сценой.

А в проходе, снова, стоял Егор и смотрел, как сама с собой танцует Соболева.

— Друг? Ты так на неё вылупился, что мне страшно за бедняжку, — смех Льва заставил обернуться.

— Что ей сделается?

— Ну как же… ты же тот ещё волчара, можешь и обидеть бедолажку.

— Эту бедолажку хрен обидишь. Расслабься.

— Не могу, мне кажется… — Лев замолчал, глядя на Роню. — Что она меня зацепила. Приглашу её!

И Лев бросился вперёд, не дожидаясь разрешения.

Роня застыла, музыка продолжала литься из колонок, но теперь никто под неё не танцевал. Стало сиротливо на сцене, а Егор во всю наблюдал, будто там какое-то представление.