Любимая мафиози

Финелли Мила

– Остановись. Он ни от чего не отказывается. Он сделал все, о чем ты его просил, даже в ущерб собственному рассудку. Он хочет, чтобы ты гордился им, но подумай на секунду о том, что ты делаешь. К какой жизни ты его принуждаешь, к тайне и лжи? Безбрачие и одиночество? Это сверх жестоко.

– Это единственный способ сохранить его в безопасности.

– Кроме как отпустить его и дать ему шанс найти настоящее счастье вне мафии. Ты должен принять это и позволить ему решать.

Гипсовый потолок дрогнул, когда мои глаза налились кровью. Она говорила так просто: дать моему сыну выбор и смотреть,

как он уходит из моей жизни. Здесь все было не так. У нас все было связано с семьей и наследием, и даже итальянцы, не связанные с мафией, держались ближе к дому. После смерти Люсии я растил его сам, каждый момент его юной жизни впечатался в мой мозг. Это было все равно, что попросить меня отрезать руку и не замечать ее отсутствия.

– Малыш, я знаю, что это тяжело, — тихо сказала она. – Но как родители мы должны ставить наших детей на первое место. Всегда. Я знаю, что ты любишь его, а это значит, что ты должен дать ему выбор. Если ты этого не сделаешь, это убьет его.

Я был слишком измучен, чтобы думать об этом дальше. Я закрыл глаза и позволил себе заснуть.

Глава двадцать семь

Фаусто

Я был слишком слаб для ступенек подземелья, поэтому я поручил Марко принести Вика в мою новую больничную палату наверху. Посреди ночи они втащили его внутрь и бросили на пластиковый брезент, расстеленный на полу у моей кровати.

Он застонал и свернулся калачиком, его разбитое и окровавленное тело дрожало от боли.

Va bene (перев. с итал. хорошо). Это меня порадовало.

– Ты слышишь меня, pezzo di merda (перев. с итал. кусок дерьма)?

Когда Вик не ответил, Джулио ударил его ногой по ребрам. Вик несколько раз сухо вздохнул, и когда он затих, я прошипел: — Отвечай.

– Да... Дон... Раваццани.

– Знай, Вик Бенедетти. Я сделаю из тебя пример. Они будут шептаться об ужасах твоей смерти еще долгие годы. Ты будешь страдать, coglione (перев. с итал. ублюдок). Ты будешь страдать за то, что плюнул в лицо моему доверию и за то, что случилось с моей женой. Жена и сестры, которых ты пытался защитить от Д'агостино? Они ничего не получат от меня после твоей смерти, даже моей защиты.

– Нет, пожалуйста, — прохрипел он. – Пожалуйста.

– Он засунул пистолет в рот моей жене. Пистолет. В рот моей жене! — К концу я уже кричал, и боль пронзила меня насквозь. Кажется, я вскрыл шов.

Задыхаясь, я расслабился и попытался продолжать дышать.

– Perdonami, perdonami (перев. с итал. простите меня, простите меня), — повторял он, его единственный здоровый глаз был устремлен на меня.

– Нет тебе прощения, — прохрипел я. – Нет тебе пощады. Но я не повторю с тобой ошибку, которую совершил с Энцо. Тебя не будут держать в живых, чтобы чтобы продлить пытку. Ты умрешь сегодня ночью. И твои части будут доставлены по всей Калабрии, вплоть до Наполи. Я рассыплю тебя по всей Италии, как снежинки, чтобы все знали о твоем позоре.

Он закрыл глаза и начал молиться.

Я усмехнулся: — Нет искупления ни для тебя, ни для твоей семьи. Какую часть тела я должен отдать им первой?

Он начал всхлипывать, и я жестом указал на Марко. Мой двоюродный брат вложил мне в руку пистолет, и все отступили от брезента. Я не стал

целиться ему в голову, это было бы слишком быстрой смертью. Двумя выстрелами я всадил пули в коленные чашечки Вика. Это было больно, но не опасно для жизни. Он застонал, но я не обратил на это внимания. Передав пистолет обратно Марко, я сказал: — Порежь его. Оставь его в живых для наихудшего.

Мужчины свернули брезент вокруг Вика и подняли его. Джулио начал выходить вместе с Марко, и я сказал: — Джулио, останься.

Его брови сошлись, и он посмотрел на Марко. — Я спущусь, как только закончу здесь.

Марко сказал Джулио, чтобы тот не торопился, и я наконец-то остался наедине со своим сыном. Последние несколько часов были напряженными: я обустраивался в новой комнате и позволял Зии и Франческе возиться со мной. Это был первый шанс поговорить с сыном. — Иди сюда. Садись.

Франческа не лгала. Джулио действительно выглядел ужасно, как будто не спал несколько дней. Он был таким беззаботным и счастливым ребенком. Мне было интересно, куда делся тот мальчик. Неужели он все еще там, внутри, погребенный под слоями ответственности и ожиданий?

К какой жизни ты его принуждаешь? Секретность и ложь, безбрачие и одиночество?

Он начал отодвигать кресло, но я махнул ему рукой в сторону кровати. — Садись здесь. Там я смогу лучше тебя видеть.

– Я не хочу причинить тебе боль.

– Я в порядке. Это моя здоровая сторона.

Он осторожно опустился на кровать и сложил руки. — В чем дело?

– Во-первых, Марко рассказал мне о твоем уме и лидерстве в мое отсутствие. Я очень горжусь тобой.

Рот Джулио сжался, а спина слегка выпрямилась. — Спасибо, отец. Я сделал все, что мог, для тебя, для ндрины.

– Я знаю, и я очень рад. Я всегда полагал, что у меня будет больше времени, чтобы помочь тебе войти в роль, направить тебя. Я знаю, что это было нелегко - быть брошенным вот так.

– Я по-новому оценил то, что ты делаешь. Я определенно буду уделять больше внимания впредь.

– Это вторая вещь, о которой я хотел бы поговорить с тобой. — Я сделал паузу и попытался упорядочить свои мысли. – Когда ты родился, я выставил тебя перед всеми мужчинами «посмотрите на своего будущего лидера», — сказал я им. У нас была большая вечеринка со всеми присутствующими.

Он внимательно наблюдал за мной, ничего не говоря.

– Когда твою мать убили, я растил тебя сам. Я до сих пор помню, как ты ходил за мной по пятам, играл со своими грузовиками и машинками в моем кабинете, пока я работал, задавал мне вопросы. Я люблю тебя каждой частичкой своего сердца. Ты мой милый мальчик, единственная хорошая вещь в моей несчастной жизни, пока не появилась Франческа.

Я остановился, чтобы прочистить горло, боясь, что начну плакать преждевременно.

Когда я пришел в себя, я сказал: — Я так многого хотел для тебя. Жену, детей. Продолжить наследие, созданное моим дедом и отцом, наследие, которое я расширил. Чтобы тебя боялись и уважали во всей Европе как Дона Раваццани. Но это были вещи, которые я хотел. То, что я требовал, не оставляя тебе выбора.

Гудки аппаратов заполняли тишину, когда я не мог выдавить из себя слова. Как только я это сделал, пути назад уже не было.